Антон Абрамов – Последний меридиан (страница 13)
За стеклянными дверями уже стояли двое молодых сотрудников с программами вечера. В дальнем углу Павел спорил с человеком из пресс-службы, требуя не трогать его кабели. Тамара сидела у окна, сжимая чашку обеими руками и не слушая никого. Зорин что-то объяснял Баринову, показывая на старую фотографию купола, и даже со спины было видно, что объяснение служит скорее самоуспокоению, чем науке. Ядрова, стоя у большого стола, подписывала маршрутный лист и, как только Лидия появилась, подняла на нее взгляд — быстрый, сухой, внимательный.
В этом взгляде не было вопроса: «Ну что она вам сказала?»
Был другой, гораздо интереснее: «Вы уже поняли, где стоите?»
Да, подумала Лидия.
Поняла.
Она приехала на гору смотреть железо, дерево и старые следы руки в материале. А попала внутрь устава, который трещал под нагрузкой живых людей. Здесь спорили не только о том, что принадлежит истории, но и о том, кто получает право произнести историю первым.
Дом пока молчал.
Люди — уже нет.
Глава четвертая. Закрытый вечер
К вечеру дом одели для чужого взгляда.
Это делали умело, с тем вкусом, который особенно ценится там, где деньги хотят казаться сдержанными. На лестницах положили темные дорожки, чтобы каблуки не звенели по камню слишком настойчиво. В библиотеке приглушили верхний свет и оставили работать только настенные бра и лампы на длинных столах, отчего корешки каталогов ушли в теплую полутьму, а стекла витрин приняли мягкий, дорогой отблеск. В читальном зале появились высокие свечи в тонких латунных подсвечниках, не старинных, но хорошо притворявшихся таковыми. На подоконники поставили низкие композиции из белых ветвей и хвои; флористы хватило ума не тащить сюда розы и прочую столичную неуместность.
Обсерватория терпела.
Она не соглашалась и не сопротивлялась. Просто позволяла людям драпировать свои намерения на ее камень, как позволяет метель лечь на крышу, зная, что к утру часть снега все равно снесет ветром.
Лидия провела у себя в комнате чуть меньше часа.
Комната ей досталась в старом восточном крыле, над библиотекой. Здесь сохранили не гостиничную выверенность, а монастырскую полезность научного дома: узкая кровать, письменный стол у окна, старый платяной шкаф с новой фурнитурой, тяжелые шторы, радиатор, который грел неохотно, умывальник в нише и одно кресло, в которое нельзя было опуститься без мысли о чужих прежних спинах. Из окна открывался склон, уже начавший темнеть. Канатная дорога ходила все реже. Огни нижней станции через туман казались не частью комплекса, а отдельным поселением людей, которые еще верят, что все важное происходит внизу.
На столе лежала программа вечера.
Закрытый вечер.
Для попечителей, основных доноров, научного круга и специально приглашенных гостей.
Дальше — безупречно выстроенный распорядок: приветствие, краткая экскурсия по восстановленным пространствам, камерный ужин, выступление научного директора, символический запуск маятника, полуночное объявление, тост за новую страницу в истории «Меридиана».
Лидия прочла это один раз и перевернула лист.
Обратная сторона оказалась чистой. Она взяла карандаш и на ней, не особенно думая, написала несколько слов, которые не хотела держать только в голове:
Круг — честный.
Межзамок.
Часы.
Архив.
Лента нагрузки.
Ядрова знает цену тишине.
Ирина ждет удара.
Последнюю строку она перечеркнула сразу. Слово
Снаружи по коридору дважды быстро прошли люди. Потом остановились у соседней комнаты. Женский голос, незнакомый, с наработанной легкостью человека из протокола, спросил, не нужно ли еще пледов. Ей ответили, что нет. Через несколько секунд тот же голос стал другим — почтительнее, ниже. Видимо, на него ответил кто-то более важный.
Лидия подошла к окну.
На верхней площадке возле перехода к станции стояли Александр Маркин и Михаил Баринов. Разговор шел у самого края настила, где уже начинало задувать снеговой пылью. Баринов держал в руке свернутую карту или проектный лист, Маркин слушал, немного склонив голову. Издали нельзя было понять слов, но даже на расстоянии ощущалась разница между ними. Баринов показывал возможности. Маркин прикидывал, как превратить возможность в власть.
Через минуту к ним подошел Надир. Не извинился, не ждал паузы, не пытался войти в разговор мягче. Сказал что-то короткое. Баринов ответил рукой — тем нервным, почти городским жестом, которым люди отталкивают неудобную фактичность. Надир не сдвинулся. Маркин развернулся к нему всем корпусом. Следующие несколько фраз он произнес уже без светской оболочки. Баринов резко втянул щеки, сдерживая раздражение. Надир указывал вниз, на южный склон, затем вверх, на линию гребня, где ветер уже начал перетирать воздух в белую крупу. Карта в руке Баринова снова свернулась трубкой. Значит, разговор шел о дороге, маршруте, доступе, склоне — о чем-то из того красного контура, который Ирина показывала на карте.
Через несколько минут Баринов ушел первым.
Маркин задержал Надира у перил еще на полминуты, сказал ему что-то почти доверительно, потом хлопнул по плечу — жестом хозяина, который желает сохранить иллюзию общего дела, даже когда перед ним человек, не признающий его права на окончательный тон. Надир кивнул без малейшей благодарности и ушел в старый корпус.
Лидия отступила от окна.
Дом снизу продолжал принимать роли. Здесь наверху роли уже начинали упираться друг в друга.
В дверь постучали.
На пороге стояла молодая сотрудница библиотеки с черным платьем, собранными волосами и выражением лица, указывающим, что она сегодня уже успела пережить по крайней мере одну маленькую катастрофу и еще держится.
— Лидия Сергеевна, Ирина Александровна просила передать, что сбор в библиотеке через двадцать минут. Вам не нужен сопровождающий?
— Нет.
— Тогда второй звонок будет за пять минут. И, пожалуйста, если решите выйти раньше, не идите через западный архив. Там еще переставляют витрины.
— Там собирались не переставлять витрины.
Девушка на секунду замялась — достаточную, чтобы выдать реальное положение дел.
— Да. Но господин Маркин...
— Понятно, — сказала Лидия.
Девушка благодарно выдохнула, как если бы сама не хотела договаривать эту фразу до конца.
Когда дверь закрылась, Лидия надела темное платье из тех, что не требуют описаний, собрала волосы, взяла карточку программы и, поколебавшись, все же положила ее обратно. Ничто из происходящего не нуждалось в печатном распорядке. Дом уже жил по другому сценарию.
Библиотека к началу сбора была наполнена тем особым движением, которое возникает не на балах и не на деловых приемах, а на закрытых вечерах в местах с тяжелой историей. Люди говорили тише обычного, не из скромности, а из инстинктивного ощущения, что стены здесь старше их статусов. Одни пытались выглядеть естественно, другие — уместно, третьи делали вид, что их не впечатляет высота, старый камень и собственное участие в редком событии. Почти все проигрывали дому, и от этого он становился только сильнее.
Длинные столы читального зала раздвинули и поставили вдоль стен. В центре освободили пространство для прохода к западным окнам, у которых уже стояли небольшие группы. На одном конце комнаты был устроен буфет без буфетной вульгарности: узкие бокалы, вино на серебряных подставках, небольшие тарелки, фарфор с темной каемкой. На другом — две витрины, прикрытые легкой тканью. Судя по отдельным силуэтам под покрывалом, туда поставили нечто плоское и нечто вытянутое, вероятно, один из приборов. Третью витрину, самую узкую, действительно не успели впихнуть в залу и пока оставили в коридоре у двери. Кравец, проходя мимо, бросил на нее короткий взгляд человека, который еще не решил, что легче: убить красоту или терпеть ее.
Гости уже разделились на естественные и неестественные союзы.
Юрий Зорин стоял у окна с бокалом, окруженный двумя людьми из донорского круга, и рассказывал им историю обсерватории в сокращенной, пригодной для приема форме. Он говорил хорошо. Слишком хорошо. История в его устах теряла неровности, которые обычно и выдают живое прошлое. У него все складывалось в благородную дугу: амбициозное строительство, ночь Галлея, научный триумф, забвение, спасение, реставрация, новое открытие. Даже паузы между эпохами звучали у него почти музыкально.
По соседству Баринов вел более современную партию. Он говорил не об истории, а о будущем. Лидия услышала слова
У дальней стены, у самой витрины, стояла Вера Бельская. Бокала у нее в руке не было. Она смотрела на прикрытый тканью силуэт так, словно ожидала, что под ней окажется не музейный предмет, а очередной акт присвоения, завязанный лентой. Рядом с ней, опираясь плечом на книжный шкаф, Павел Лисицын пил вино так, как пьют не ради вкуса, а ради короткой передышки между двумя вспышками раздражения. Камеру он не снял. Это было или вызовом, или защитой. Возможно, и тем и другим сразу.
Тамара Лисицына сидела в кресле у окна, чуть в стороне от общего движения. Серый шарф она так и не сняла, только ослабила узел на шее. Бокал перед ней стоял почти нетронутый. Рядом с ней время от времени возникали люди, говорили что-то сочувственно-приветственное и исчезали, так и не добившись от нее полноценного участия в приеме. С ее стороны это не выглядело грубостью. Просто она была здесь человеком другой плотности, нежелательным напоминанием о том, что у всех красивых историй есть свидетели, пережившие не те слова, которые потом попали в каталог.