Антон Абрамов – Последний меридиан (страница 16)

— Сегодня ночью мы как раз и поговорим о том, кому что досталось.

— Вы поговорите, — сказала Вера. — Я предпочту сначала посмотреть, что именно вы считаете правдой.

— Разумно.

Баринов вмешался мягко, как человек, привыкший сглаживать края инвесторской реальности.

— Вне зависимости от оценки прошлого, сам факт такой открытости фонда уже огромный шаг. Не каждая институция рискнула бы вынести на свет пересмотр собственной легенды.

— Особенно в момент, когда пересмотр удобно совпадает с реформой управления, — сказал Павел.

Баринов даже не взглянул на него. Он работал на уровень выше, туда, где уколы молодых документалистов считаются погодным шумом.

— Любая зрелая институция умеет обновлять себя, — продолжал он, обращаясь к столу в целом. — Иначе она превращается в мавзолей.

— Некоторые места имеют право не обновляться в темпе ваших презентаций, — негромко сказала Ирина.

— Без устойчивой модели у них нет будущего.

— Устойчивой для чего? — спросила она.

Баринов улыбнулся с прекрасной учтивостью, в которой уже слышалось раздражение человека, не любящего расшифровывать свои общие места.

— Для того, чтобы дом не зависел от одного благотворителя, одного удачного сезона и одной исторической сенсации.

— Слово сенсация здесь звучит особенно уместно, — сказал Павел.

— Вы предпочитаете скандал? — спросил Маркин.

— Я предпочитаю кадр, который не прошел через ваш пресс-офис, — ответил Павел.

Тамара тихо сказала:

— Павел.

— Мам, если мы здесь уже играем в правду, давайте не только по расписанию.

Маркин взял паузу, дал официанту убрать тарелки и только после этого произнес с почти отеческой мягкостью:

— Вас обидели договором, я понимаю. Но фонд не может позволить, чтобы незавершенная история вышла наружу раньше материала.

— История принадлежит материалу? — спросила Лидия.

Все на секунду посмотрели на нее.

Она не собиралась вмешиваться. Просто вопрос напрашивался.

— Надеюсь, — продолжила она, — не фонду принадлежит история и не фильму. Если материал первичен, то почему он появляется именно сегодня, в таком составе, в такую ночь?

Маркин улыбнулся. Это была его любимая ситуация: умный человек за столом задал именно тот вопрос, на который он давно приготовил красивый ответ.

— Потому что у каждой правды есть исторический момент, Лидия Сергеевна. Материал можно держать в коробке еще десять лет и назвать это осторожностью. А можно понять, что место готово услышать его сейчас.

— Место или совет фонда? — спросила Ирина.

— Одно не исключает другое.

— Исключает, если ты заранее готовишь кризисный режим.

Тишина не стала неловкой. Она стала ценной. За такими столами люди чувствуют, когда наконец говорят не для приличия.

Маркин повернулся к жене — бывшей жене, но в этой комнате их прошлое слово не облегчало ничего.

— Ирина, мы снова возвращаемся к одному и тому же. Если исторический материал скрывался или искажался, фонд обязан отреагировать. Иначе мы сами становимся соучастниками молчания.

— Мы? — спросила она. — Или ты?

Лидия увидела, как Ядрова медленно кладет нож параллельно вилке. Не нервно. Напротив — с опасной аккуратностью.

— Давайте не раньше времени, — сказала она. Голос ее прозвучал сухо, но удивительно твердо. — Пока мы не видели того, что Александр Аркадьевич собирается предъявить, спор о реакциях преждевременен.

Маркин перевел на нее взгляд.

— Справедливо. Но вы ведь понимаете, Елена Константиновна, что часть проблемы в том и состоит, что некоторые люди видели куда больше прочих.

Фраза была произнесена спокойно. Настолько спокойно, что только те, кто сидел близко, поняли, насколько она нацелена.

Тамара побледнела. Настоящая бледность всегда идет не в щеки, а в верх губы и виски. Лидия заметила это сразу.

— Это что, обвинение? — спросил Павел.

— Это констатация асимметрии доступа, — ответил Маркин.

— Господи, — прошептал Кравец, ковыряя рыбу. — Когда человек начинает говорить так за ужином, лучше сразу выносить десерт и следователя.

Зорин строго посмотрел на него:

— Леонид, вам не обязательно все оборачивать в площадную остроту.

— А вам не обязательно все оборачивать в академическую вату, Юрий Андреевич.

— Я, по крайней мере, пытаюсь сохранять масштаб разговора.

— Масштаб? — Кравец поднял голову. — Хорошо. Давайте о масштабе. Без людей, которые тащили сюда балки, перебирали часы, в мороз лезли под купол и ночевали у генератора, у вас был бы не масштаб, а хороший исторический туман. Только почему-то, когда речь заходит о деньгах и решениях, масштаб сразу кончается на тех, у кого сидят подписи.

Маркин отложил приборы.

— Если это реплика о ваших актах, Леонид, их никто не оспаривает. Бухгалтерия получит все в течение недели.

— Я не оспариваю недели, — сказал Кравец. — Я оспариваю манеру говорить с человеком так, словно он питается вашим историческим проектом.

Баринов тихо произнес:

— Вопросы операционных выплат не обязательно обсуждать за столом.

— Очень удобно, — сказал Кравец. — Все, что пахнет жизнью, у вас не обязательно обсуждать за столом. За столом, значит, только легенда.

Лидия посмотрела на Маркина.

Он не раздражался внешне. И это было хуже. Его спокойствие уже начало работать как нажим на всех, кто сидел за столом: на Веру — через великодушную готовность “вернуть имя”, на Павла — через язык проверки и регламента, на Ирину — через кризисную процедуру, на Ядрову — через намек на скрытый материал, на Кравца — через отсроченные выплаты. Он не просто принимал гостей. Он обтягивал их своей формой власти, проверяя, где кто рвется быстрее.

Когда принесли следующее блюдо и на минуту разговор затих, Лидия поймала себя на том, что почти не притронулась к еде. Не из нервов. Ей становилось яснее другое: Маркину этот ужин нужен не как разогрев публики перед полуночным жестом. Ужин сам по себе был инструментом. Он нагревал людей до той температуры, при которой правда, произнесенная позже, уже не падает на стол как факт, а врезается в подготовленную плоть.

Баринов тем временем предпринял новую попытку вернуть разговор в управляемое будущее.

— При любом развитии, — сказал он, обращаясь скорее к Ирине, но оставляя слова доступными всему столу, — важно сохранить стратегический горизонт. Место не выдержит, если мы сведем его к архивному шоку и внутреннему конфликту. Нужна программа после.

— После чего? — спросила Вера.

— После раскрытия сложной страницы. После аудита. После обновления модели.

— Сначала вы забираете историю у мертвых, потом говорите о стратегическом горизонте для живых, — сказала она. — У вас нет чувства последовательности.

— У меня есть чувство реальности, — ответил Баринов.

— Это еще хуже.

Павел хмыкнул.