Антон Абрамов – Последний меридиан (страница 17)
— Вы двое могли бы снимать совместный фильм, — сказал Кравец. — Один про прибыль, другая про возмездие. Я бы посмотрел.
— Вас бы туда не взяли, — сказал Павел. — Вы слишком хорошо знаете, сколько стоит каждый болт декорации.
Кравец поднял бокал.
— И это единственное образование, за которое мне не стыдно.
Тамара неожиданно заговорила сама, впервые за ужин. Голос ее был тих, и все же стол затих быстрее, чем прежде.
— Не надо так веселиться над прошлым, — сказала она. — Дом это запоминает хуже нас.
Фраза в устах другого человека прозвучала бы наигранно. У Тамары она вышла страшно простой.
Маркин слегка склонил голову.
— Именно поэтому мы сегодня здесь, Тамара Сергеевна.
Она посмотрела на него долгим, изнуренным взглядом.
— Нет, Александр. Не поэтому.
Он выдержал взгляд, не уходя в сторону, и улыбнулся той же мягкой, почти печальной улыбкой человека, которому важно остаться на высоте нравственной формы, даже когда он уже перешел к насилию.
— А по-вашему, почему?
Тамара опустила глаза в тарелку.
— Потому что вы хотите войти в историю не после дома, а раньше него.
За столом никто не шелохнулся.
Лидия услышала, как в башне отбили половину часа. Отсюда звук был глухой, глубокий, как удар по скрытому деревянному телу.
Маркин не ответил сразу. Он любил тишину не меньше слов, если тишина начинала работать в его пользу.
— Может быть, — сказал он наконец. — Но это лучше, чем всю жизнь входить в комнату после того, как все важное уже решили без тебя.
Ядрова подняла глаза.
В этом движении не было никакого демонстративного вызова. Просто фраза попала в место, давно натянутое до предела.
— Историю редко решают за столом, — сказала она. — Чаще — в архивах, мастерских и зимой, когда никто не смотрит.
— Вот именно, — отозвался Маркин. — А потом выясняется, что зима длилась слишком долго.
Ирина положила ладонь на скатерть.
— Достаточно.
Это было произнесено не громко. Просто с таким качеством внутреннего приказа, которое действует лучше любого окрика. Даже Маркин принял паузу.
Официанты вошли с горячим, и на несколько минут стол занялся едой, бокалами, вежливыми просьбами передать соль и вином. Но напряжение не спало. Оно ушло вглубь, стало тише и оттого опаснее.
Лидия посмотрела вдоль стола.
Вера ела мало, внимательно следя не за приборами, а за лицами. Павел пил быстрее, чем следовало, и потому становился еще острее. Кравец раздраженно комкал салфетку, явно мечтая оказаться в мастерской, а не среди фарфора и чужих биографий. Зорин старательно удерживал маску историка, которому неприятно лишь падение уровня дискуссии, хотя на деле его тревожило куда больше. Тамара уже не притрагивалась к еде. Ядрова сидела собранно, почти неподвижно, и в ее неподвижности было больше внутренней работы, чем у всех остальных за столом. Ирина контролировала не просто разговор — траектории его разрушения. Маркин, напротив, выбирал именно те траектории, на которых разрушение обещало наибольшую пользу.
И тут Лидия поняла главное.
Ему мало было полуночи.
Он не собирался просто предъявить вещь и произнести имя. Он заранее создавал такую среду, в которой после полуночи никто уже не сможет отступить к частной трактовке. Каждого здесь он подвел к собственному краю: Веру — к родовой ране, Павла — к вопросу авторства, Ирину — к уставу и власти, Ядрову — к молчанию, Тамару — к старой вине, Зорина — к его ученой версии, Кравца — к унижению ремесла, Баринова — к будущей сделке. После этого любая новая правда, даже полуправда, начинала работать не как факт, а как взрыватель.
Когда убрали горячее, Маркин взял бокал и, не вставая, заговорил снова:
— Я понимаю, что для некоторых из вас сегодняшний вечер уже стал испытанием. Это хорошо. Дома, подобные «Меридиану», не любят равнодушных приемов. Они требуют от живых хоть какого-то ответа. Поэтому я прошу вас об одном. Дождитесь полуночи не как зрители. Дождитесь ее как люди, готовые услышать не только приятное.
— Вы говорите так, словно уже получили монополию на неприятное, — сказала Вера.
— Нет, — ответил он. — Я всего лишь первым открою коробку.
Лидия увидела, как у Ядровой дернулась мышца у самого угла рта. Едва заметно. Тот, кто не смотрел на нее специально, ничего бы не понял. Лидия смотрела.
Тамара положила вилку так тихо, что звук слышала, вероятно, только она сама.
Ирина повернулась к Маркину:
— Не драматизируй заранее.
— Это не драма, Ирина. Это коррекция.
— Ты не хирург.
— Иногда история вынуждает.
— Нет. Иногда люди с хорошими юристами выдают свое желание за историческую необходимость.
Баринов опустил глаза в бокал. Зорин сделал вид, что занят ножом. Павел улыбнулся почти злорадно. Кравец закрыл лицо ладонью на секунду, не зная, смеяться ему или уходить.
Маркин встал.
Не резко. Спокойно, без малейшей театральности. Именно поэтому вставание его заставило замолчать всех.
— В полночь, — сказал он, — в меридианной зале я покажу вещь, с которой, по моему убеждению, и должен начинаться любой честный разговор о рождении «Меридиана». И назову человека, которого этот дом слишком долго произносил шепотом — если произносил вообще.
Он поднял бокал.
— За то, чтобы у места наконец появился голос, не зависящий от наших страхов.
За столом почти все подняли бокалы. Не подняла Вера. Не подняла Тамара. Ядрова тоже не двинулась.
Лидия держала свой в руке, не решая, считать ли этот момент тостом, угрозой или объявлением войны.
Снаружи, за черными окнами, по карнизу прошел снеговой порыв. Его не было видно, только слышно — сухим жестким шорохом, как если бы гора проверяла камень ногтем.
Дом принимал ночь. Люди внутри принимали роли.
И только Лидии все сильнее казалось, что к полуночи здесь будут открывать не коробку, а рану, о которой по-настоящему знает не один человек за этим столом.
Глава пятая. Седьмая строка
К вечеру девятнадцатого мая обсерватория еще не стала легендой, хотя внизу, в городке у станции, о ней уже говорили тем тоном, каким обычно говорят либо о спасении, либо о позоре.
Слова шли впереди дела.
На главной улице продавали аптечные флаконы с этикетками, отпечатанными наспех и с особенной коммерческой наглостью тревожных времен:
На горе лихорадка принимала другой вид.
Там не покупали снадобий. Там проверяли ход винтов, чистили кассеты, держали пластины в сухом ящике, грели руки над спиртовкой и спорили не о гибели мира, а о том, где именно пройдет край хвоста относительно контрольного поля. Обсерватория, которой Аркадий Маркин дал имя «Меридиан», была выстроена с такой скоростью, какая приличествует не науке, а тщеславию. Осенью на хребте стоял только первый камень и деревянный настил под будущий купол. К маю здесь уже работали башенные часы, ходил поворотный сектор, жила библиотека, дымил котел, а на латунной табличке у входа сияла надпись:
Высокогорная обсерватория «Меридиан».
Основана Аркадием Маркиным.
1909.
Лев Бельский всякий раз проходил мимо этой таблички с одинаковым чувством.