Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 8)

— Дочь Пьетро Ветрано.

Это не был вопрос.

— Лючия Ветрано.

— Ваш отец имел необыкновенную руку.

— Да.

— И беспокойный ум.

— Это часто мешает руке.

— Иногда спасает её от ремесла.

Элеонора подошла к столу и положила ладонь на простыню в области груди мертвеца. Жест был почти молитвенным.

— Бедный Бартоломео. Мы сделали, что могли.

Маддалена тихо сказала:

— В книге он B-14.

Элеонора повернулась к ней.

— В книге он будет записан так, чтобы за его тело могли отчитаться. Господь знает его имя. Для бухгалтерии достаточно номера.

— Бухгалтерия нынче ближе Господа.

Молодой врач резко вдохнул, но Элеонора подняла палец. Не к Маддалене — к нему. Запретила вмешиваться.

— Вы пришли за заказом доктора Салерно? — спросила она Лючию.

Теперь стало ясно: всё связано не случайно. И это было хуже.

— Заказ доставили в мастерскую.

— Повреждение серьёзное?

— Зависит от того, считать ли его повреждением.

Глаза Элеоноры чуть изменились.

— А чем же ещё?

— Следом чужой воли.

Пауза была короткой. В коридоре прошёл кто-то с ведром, вода плеснула о металл.

— Ум вашего отца, — сказала Элеонора. — Очень жаль.

— Что именно?

— Что он не научил вас осторожности.

— Он научил меня смотреть.

— Это разные вещи.

Элеонора кивнула врачу. Тот подошёл к столу, взял простыню и плотнее укрыл тело, закрывая даже лицо.

— Бартоломео умер от лихорадки, — сказала она. — Наша больница не музей редкостей. Здесь много странных пятен, опухолей, судорог и последних причуд плоти. Бедность портит тело изобретательнее любого алхимика.

— Тогда почему доктор Салерно хочет восстановить такую же линию на медной доске?

Элеонора не отвела глаз.

— Доктор Салерно хочет точности.

— Эта линия не точна.

— Возможно, вы недостаточно знаете анатомию.

— Возможно.

Лючия поклонилась. Неглубоко.

— Я уйду.

— Да. И завтра утром вы явитесь в дом князя. Лучше с исправленной доской.

— Если я откажусь?

— Отказ — роскошь людей, у которых нет долгов, мёртвых отцов и слабых друзей.

Элеонора сказала это тихо. Без угрозы. Угроза, произнесённая без нажима, всегда слышится дольше.

— Не опаздывайте, маэстра Ветрано.

Лючия вышла первой. Маддалена проводила её до прачечной. На дворе солнце уже клонилось, но жара не слабела. Она только густела, собиралась в углах, в складках одежды, под волосами, в запахе белья.

— Не возвращайся сюда одна, — сказала Маддалена.

— Тогда приходите со мной.

— Я не сказала, что хочу жить глупо.

— Вы знали моего отца.

— В этом городе все знали кого-то, кто умер раньше времени.

— Что он делал для них?

Маддалена посмотрела на галерею второго этажа. Там сестра Агата вела Тито за руку. Мальчик обернулся, но его быстро увели в палату.

— Сначала — доски, — сказала Маддалена. — Потом — то, что не следовало печатать. Потом — то, что нельзя было уничтожить. Он понял поздно.

— Что понял?

— Что мёртвые хотя бы не сопротивляются, когда их превращают в вещь. Живые сопротивляются. Поэтому с живыми работают ласковее.

Она повернулась к чанам.

— Иди.

Лючия вышла через заднюю калитку.

Город встретил её вечерним гулом. Солнце садилось, но камень ещё отдавал жар в ноги. В лавках зажигали лампы. Запах рыбы сменялся запахом вина, печёных баклажанов, табака и человеческой усталости. Мужчины в расстёгнутых жилетах сидели у дверей, женщины вытряхивали простыни с балконов, дети гоняли по канаве пробку, привязанную к нитке. На фасадах церквей тени делали святых строже. В уличной нише маленькая Мадонна смотрела на прохожих стеклянными глазами, а под ней кто-то оставил букет завядших цветов и записку с просьбой о выздоровлении.

Лючия шла быстро.

В сумке у неё лежала медная пластина. Теперь её тяжесть стала другой. Не заказ. Не наследство. Ключ, который кто-то хотел восстановить.

Она вернулась в мастерскую уже затемно.

Святой Рох ждал на столе с недоделанной собакой. В комнате было душно. Лючия закрыла дверь, задвинула крючок, зажгла две свечи и поставила пластину на рабочий стол.

Сначала она сделала то, что всегда делал отец: очистила поверхность мягкой тряпкой, прогрела медь над жаровней, втерла тёмную краску в линии, вытерла лишнее с лица доски до тонкого блеска. Затем взяла лист влажной бумаги, положила на пластину и пропустила через маленький ручной пресс. Валик скрипнул. Бумага легла в углубления, приняла то, что медь хранила.