Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 10)

— Дочь Пьетро Ветрано принесла нам отцовский упрямый металл, — сказал князь, подходя к столу.

— Дочь Пьетро Ветрано принесла вам металл в том виде, в каком его оставил мастер, ваше сиятельство.

— В таком случае нам повезло больше, чем я думал, потому что мертвые мастера часто говорят правдивее живых комментаторов.

Салерно едва заметно напрягся, однако не позволил лицу выдать больше, чем требовалось внимательному наблюдателю.

— Ваше сиятельство, задача была практической, а не философской.

— Доктор, практические задачи становятся философскими всякий раз, когда одна линия мешает нескольким людям спать.

Князь наклонился над доской, рассматривая повреждение с вниманием человека, для которого малая линия могла перевесить целый трактат. Его пальцы не коснулись меди, но зависли над повреждением с уважением, которое Лючия чаще видела у священников перед реликвией, чем у ученых перед инструментом.

— Ваш отец видел здесь нечто лишнее, — произнес он, обращаясь уже к ней.

— Или нечто слишком нужное, чтобы оставлять его без защиты.

— Прекрасная разница, маэстра, потому что лишнее удаляют ради красоты, а нужное прячут ради власти.

— Иногда нужное ломают ради спасения.

Князь посмотрел на нее с интересом, где не было ни похвалы, ни угрозы, только чистая работа мысли.

— Вы не боитесь быстро переходить к большим словам.

— Маленькие слова слишком часто служат большим преступлениям.

Салерно сделал движение, словно хотел прервать разговор, но князь поднял руку.

— Покажите ей то, ради чего мы все еще спорим с этой ветвью, — сказал он.

Доктор побледнел сильнее, хотя и без того не казался человеком, которому кровь охотно возвращается к лицу.

— Вы хотите сделать это именно сейчас, ваше сиятельство?

— Именно сейчас, пока она еще не решила, что мы всего лишь плохие заказчики.

Салерно закрыл пластину тканью, взял со стола ключ и направился к боковой двери. Лючия последовала за ним и князем через анфиладу комнат, где дом постепенно менял характер: приемные с картинами уступали место кабинетам, кабинеты — мастерским, мастерские — помещениям, для которых у обычного языка не хватало названий. В одной комнате стоял печатный станок с несколькими рамами и коробками красок; рядом сушились листы, на которых латинские строки соседствовали с цветными узорами, не имевшими отношения к украшению. В другой комнате механик разбирал колесо с тонкими зубцами, а над ним висели колокольчики разных размеров, соединенные проволокой с длинным валом. Еще дальше, в узком помещении с каменным полом, стеклянные сосуды покоились на полках, среди них были реторты, перегонные кубы, флаконы с янтарной жидкостью, банки с белыми кристаллами и закрытые ящики, из которых шел запах сухих трав и металла.

Дом напоминал не жилище, а разум, разложенный по комнатам: здесь печать превращала мысль в повторяемый знак, здесь механика обучала железо послушанию, здесь химия убеждала материю сменить имя, здесь анатомия ждала за следующей дверью, чтобы завершить спор.

Лючия задержала взгляд на листах у печатного станка. Один из них был покрыт узлами, линиями и маленькими цветными метками, среди которых она узнала чужеземную систему письма, о которой отец однажды упоминал после позднего возвращения домой. Тогда он сказал матери, что князь интересуется нитями, способными помнить без чернил. Мать ответила, что людям с деньгами всегда мало обычной бумаги.

— Вы смотрите на печать, а не на то, куда вас ведут, — сказал Раймондо.

— Печать всегда показывает, кто хочет, чтобы мысль повторялась после его смерти.

— Вы говорите, как человек, которому нравятся опасные ремесла.

— Гравюра опасна только для тех, кто думает, что доска ничего не помнит.

Салерно отпер следующую дверь, и движение ключа прозвучало в проходе как малое признание. За ней был короткий переход, выложенный темным камнем, с низким сводом и железными скобами для ламп. Воздух там стал прохладнее, насыщеннее смолой, стеклянной пылью и запертым воском. В конце перехода находилась тяжелая створка, обитая изнутри металлом. Доктор вставил ключ, но перед тем как повернуть его, задержал руку.

— Маэстра Ветрано должна понимать, что увиденное здесь не предназначено для улицы.

— Улица, синьор доктор, уже видела Бартоломео Квалью, и улица не обязана хранить тайны тех, кто печатает их на бедняках.

Раймондо ничего не сказал, однако в его лице впервые появилось нечто похожее на боль, которую он не позволил себе развить до выражения.

Ключ повернулся, створка подалась внутрь, и Лючия вошла в Покои Феникса.

Комната была больше, чем она ожидала, и устроена не для жилья, хотя название обещало дворцовую прихоть. Высокие стены покрывала темная ткань, поглощавшая излишний свет; окна закрывали внутренние ставни с узкими щелями, через которые солнечные полосы входили с расчетливой скупостью; пол имел каменные плиты, очищенные до бледного блеска; в углах стояли зеркала под черными покрывалами, а на потолке, среди лепных завитков и копченых пятен, была изображена птица, распахнувшая крылья над маленьким костром. Феникс не восставал из огня; он распоряжался им, как владелец распоряжается слугой.

В центре комнаты стояли два стеклянных футляра.

Лючия сначала увидела мужскую машину, потому что уже знала ее по отцовской пластине и по чужим слухам, прожившим в городе дольше многих семей. Скелет был поставлен с почти светской выдержкой, красная и синяя сеть сосудов покрывала его с такой избыточной подробностью, что зритель невольно забывал о костях и следил за линиями, словно за картой неизвестной столицы. У плеча шла ветвь, которую отец рассек на доске; здесь она существовала в целости, входила в соседнюю систему, образовывала переход, и этот переход вызывал у Лючии отвращение не видом, а смыслом, потому что он слишком охотно соединял разорванное.

Женская машина стояла рядом, и присутствие ее было не продолжением мужской, а отдельным, более опасным высказыванием. Она была ниже, тоньше, страшнее и совершеннее в своей незащищенности. У мужской машины смерть казалась результатом войны, наказания, труда, старой власти; у женской — чем-то, что проникло в самую возможность рождения. Таз, раскрытый и холодный, имел не грубость кости, а геометрию утраты. Ребра поднимались легче, шея казалась хрупкой, череп был наклонен так, что пустые глазницы смотрели не на зрителя, а немного вниз, к основанию футляра. Сосудистая сеть вокруг живота и лона отличалась от мужской не только расположением; она имела иную мысль, более замкнутую, более глубокую, не стремящуюся к рукам и горлу, а возвращающуюся в центр, где жизнь когда-то могла начать свой путь.

У ног женской машины оставалось пустое место.

Не простая пустота, а след отсутствия, оформленный с чрезмерной аккуратностью: маленькая овальная площадка в основании, две тонкие металлические скобы, едва заметная выемка в стекле, темное пятно на дереве, где предмет долго закрывал поверхность от пыли. Там что-то стояло, что-то малое, связанное с этим телом не декоративно, а необходимо, и отсутствующий предмет управлял комнатой сильнее, чем оба скелета.

— Где ребенок, чье место оставлено в основании? — спросила Лючия, не отрывая взгляда от овальной площадки.

Салерно резко повернулся к ней.

— Кто сказал вам о ребенке?

— Пустое место говорит яснее вашей осторожности.

Раймондо подошел к женскому футляру и положил ладонь на стекло с той бережностью, которую трудно было примирить с самой природой этого собрания.

— Существовал препарат плода с плацентой и пуповиной, изготовленный для полноты демонстрации женской системы. Некоторое время он находился здесь.

— Некоторое время, ваше сиятельство, редко исчезает само.

— В этом доме многое исчезало не само, маэстра Ветрано, хотя не все исчезновения были преступлением.

— А какие исчезновения вы называете спасением, ваше сиятельство?

Князь не ответил сразу, и это промедление сказало о пропавшем предмете больше, чем готовая версия. Салерно, напротив, ответил слишком быстро.

— Предмет был утрачен при переносе, и ваше любопытство не относится к порученной работе.

Лючия приблизилась к стеклу женской машины. Ее отражение наложилось на сосуды, и на мгновение собственное лицо оказалось рассечено чужими красными путями: линия пересекла щеку, вошла под глаз, спустилась к губам. Она заставила себя смотреть не на отражение, а на основание.

Там, среди резного орнамента с акантовыми листьями, почти скрытый в изгибе деревянной завитушки, стоял знак Пьетро.

Не полная подпись, не открытая метка, которую заказчик мог увидеть и одобрить, а крошечная резцовая отметина, знак для своих: две скрещенные черты и малое ответвление в сторону, напоминавшее росток на медной пластине. Отец ставил ее только там, где хотел оставить след не в честь работы, а в качестве свидетельства.

Лючия протянула руку к стеклу, но не коснулась его.

— Мой отец был здесь не как случайный мастер, а как человек, которому потребовалось оставить след в самом неподходящем месте.

— Ваш отец выполнял некоторые вспомогательные работы для моего дома, — сказал князь.

— Вспомогательные работы не прячут в орнаменте.

Салерно шагнул к ней ближе.

— Ваше волнение понятно, но из него не следует делать выводы.

— Из линий следует делать выводы, синьор доктор, а эта линия принадлежит моему отцу и стоит на основании женской машины рядом с местом, где исчез ребенок.