Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 11)

Раймондо внимательно рассматривал метку, словно видел ее впервые. Если это было притворство, оно оказалось безупречным; если правда, то вина его становилась сложнее и опаснее, потому что человек, строящий большие системы, не всегда замечает маленький знак ремесленника, пока этот знак не возвращается как приговор.

— Я не знал об этой отметине, — сказал он.

— Не знать и не хотеть знать иногда производят одинаковую тень.

Князь принял ее фразу без возмущения, что раздражало сильнее любого гнева.

— Вы похожи на отца не только рукой, — произнес он. — Пьетро тоже имел дар превращать технический вопрос в нравственный.

— Значит, он лучше понимал технику, чем вы.

Салерно резко втянул воздух, однако князь рассмеялся без веселья, скорее с усталой благодарностью за точный удар.

— Возможно, маэстра, именно поэтому я хотел, чтобы вы пришли. Доктору Салерно нужна восстановленная линия, а мне нужен человек, который спросит, должна ли она существовать.

— Такие вопросы редко оплачивают деньгами и почти никогда не прощают.

— Их оплачивают дороже всего, просто не всегда деньгами.

Лючия отвернулась от женской машины и снова посмотрела на мужскую. Поврежденная ветвь на медной пластине, восстановленная линия на теле Бартоломео, целый переход на мужском препарате, пустое место у женской машины, знак отца у основания — все это еще не складывалось в ответ, но уже выстраивалось в порядок. Она чувствовала не разгадку, а направление, и это направление вело не к прошлому, а к еще не совершенному действию.

Из глубины дома донесся металлический удар, затем второй, затем третий, разделенные не музыкальной паузой, а промежутком работающего механизма. Лючия вздрогнула не от звука, а от его странной телесности: удары не отмечали час, они напоминали сердце, которое кто-то разобрал, измерил, снабдил зубцами и заставил служить расписанию.

Раймондо заметил ее реакцию раньше, чем Лючия успела вернуть лицу привычную непроницаемость.

— Механик настраивает автомат, который однажды сможет воспроизвести ход крови.

— Кровь не нуждается в музыке, чтобы идти.

— Человеческий ум нуждается в ритме, чтобы понять движение, которое глаз не успевает удержать.

— А если ум понимает слишком поздно?

— Тогда остается совесть, хотя ученые часто пользуются ею после основного опыта, как врачи пользуются ароматическими солями после обморока пациента.

Это признание было слишком горьким, чтобы служить шуткой, и слишком изящным, чтобы считаться покаянием.

Салерно подошел к столу у стены, на котором лежали бумаги, снял сверху чертеж и раскрыл перед Лючией. На нем был тот же фрагмент сосудистой сети у ключицы, только увеличенный, расчлененный на несколько вариантов хода. Возле одной версии стояла пометка рукой доктора: “continuare”; возле другой — чужая, более старая надпись, почти стертая: “interrompere”.

Два слова стояли напротив друг друга с такой враждой, какой не всегда достигают живые противники: продолжить и прервать.

Лючия узнала почерк отца не по буквам, а по нажиму в последнем слове. Рука писала не объяснение, а запрет.

— Вы видите теперь, почему нужно восстановление, — сказал Салерно.

— Я вижу, что вы восемь лет спорите с мертвым человеком и до сих пор не победили.

— Мертвые упрямы только потому, что живые придают им лишнее значение.

— Если мертвые не имеют значения, почему вы храните их в стекле?

Эти слова изменили комнату, потому что после них стеклянные футляры уже нельзя было воспринимать как безответные предметы. Салерно сжал губы так, словно пытался удержать за ними не возражение, а воспоминание. Князь отвернулся к футлярам, и это движение показало Лючии, что спор задел не только его самолюбие. За стеклом мужская и женская машины сохраняли свою непристойную неподвижность, однако теперь она видела не экспонаты, а две стороны неоконченной фразы, из которой кто-то похитил начало.

Раймондо спросил, способна ли она после всего увиденного выполнить порученную работу, не превратив заказ в обвинение.

— Я сниму точные копии с обеих машин, если получу доступ к ним без лишних глаз, и только после этого решу, какую линию имеет право получить медь.

— Вы торгуетесь с людьми, которые пригласили вас не на рынок.

— Я защищаю свою руку от вашей цели, пока не знаю ее имени.

Князь долго смотрел на нее, затем кивнул так, словно это условие его устраивало больше покорности.

— До полудня вы можете работать здесь под наблюдением доктора Салерно, после полудня я покажу вам капеллу, потому что без нее вы поймете машины не лучше, чем неграмотный паломник понимает страницу, которую целует.

— Мне казалось, я приглашена чинить доску, а не изучать ваш дом.

— Ошибочное приглашение иногда приводит к правильной комнате.

Салерно явно не разделял этого решения, но промолчал, поскольку в доме князя несогласие врачей имело силу только до первой княжеской воли. Лючия достала бумагу, уголь, измерительную нить и тонкие штифты, после чего придвинула стул к мужскому футляру. Она начала с головы и плеч, однако рука невольно возвращалась к левой ключице, где целая ветвь переходила из анатомии в знак. На стекле появилось ее дыхание, быстро исчезнувшее в прохладном воздухе комнаты; ей пришлось отступить, потому что она не хотела оставлять на футляре ни единого следа, который здесь могли прочитать иначе, чем она намеревалась.

Работа с машинами требовала не только глаза, но и внутреннего сопротивления. Восхищение приходило слишком легко, потому что сложная вещь всегда умеет заслонить вопрос о цене своей сложности. Сосудистое кружево обладало властью всех сложных вещей: оно убеждало зрителя, что там, где столько труда и разума, не может быть простой жестокости. Лючия заставляла себя помнить Бартоломео Квалью, его канатные руки, смолу под ногтями, номер B-14 вместо имени. Всякий раз, когда красная линия в стекле казалась красивой, она мысленно возвращала ей тело человека, на котором другая красная линия проступила под кожей без его согласия.

Через час Салерно перестал делать вид, что читает бумаги, и подошел к ней.

— Вы рисуете не так, как ваш отец.

— Я не мой отец и не обязана повторять его скорость там, где его осторожность оказалась важнее.

— Он шел быстрее, когда рука уже знала предмет и не боялась того, что обнаружит.

— Он доверял себе больше, чем я доверяю вам.

Доктор посмотрел на женскую машину, и на его лице появилось выражение, которое нельзя было назвать раскаянием, поскольку раскаяние требует решимости потерять то, что получено грехом.

— Эти машины спасли от исчезновения то, что обычно уходит в землю без пользы.

— Польза не оправдывает кражу у мертвых.

— Мертвые не владеют собой, поэтому наука не спрашивает у них разрешения там, где религия спрашивает только имя.

— Именно поэтому порядочные живые не должны воровать от их имени.

— Вы рассуждаете как дочь гравера, а не как анатом.

— Анатомы слишком часто говорят о теле так, словно человек временно мешал их исследованию.

Салерно отвернулся, и этот жест оказался убедительнее любого ответа.

Когда Лючия перешла к женской машине, комната изменила давление. Мужская машина была сложной задачей, но женская — запретом, который кто-то поставил в стекло и осветил лампами. В нижней части живота сосуды образовывали несколько ходов, не имевших смысла при обычном чтении от сердца. Они возвращались, перекрещивались, делали избыточные дуги, словно искали точку вне самого тела. Лючия раз за разом переводила взгляд к пустому месту у ног, и всякий раз схема словно поворачивалась вокруг этой потери.

Она поняла не ответ, а ошибку вопроса.

Если читать женскую машину так же, как мужскую, половина линий выглядела неверной. Если же представить, что начало находится не в груди, а в отсутствующем предмете у основания, сосуды переставали спорить друг с другом и начинали подчиняться иной логике. Ребенок, которого здесь больше не было, управлял матерью после собственного исчезновения.

От этой мысли Лючию охватила такая холодная ясность, что она на мгновение потеряла ощущение жары, дома, Салерно, князя, даже собственного тела. Отец мог увидеть это, мог понять, что отсутствующее станет важнее сохраненного, и потому оставить метку именно здесь не для памяти о работе, а как указание дочери, которая однажды посмотрит не туда, куда велит заказчик.

— Что именно вы нашли возле основания? — спросил Салерно, и в его голосе впервые проявился страх, плохо прикрытый профессиональным интересом.

Лючия закрыла тетрадь раньше, чем он успел увидеть последнюю линию.

— Я нашла место, где ваша машина перестает быть анатомией.

— А чем она становится, если перестает подчиняться анатомии?

Она посмотрела на пустую площадку у ног женского скелета, на скобы, на след пыли, на отцовскую отметину в деревянном завитке, после чего произнесла ответ, который еще не понимала до конца.

— Началом страницы, с которой кто-то вырвал первое слово.

За стеной снова ударил механизм: два удара, промежуток, один долгий отклик металла, затем три быстрых касания, после которых дом как целое словно задержал дыхание, ожидая, сумеет ли человек в комнате принять этот порядок за музыку или уже узнает в нем подготовку.

Раймондо стоял у двери; Лючия не слышала, когда он вернулся, однако по лицу Салерно поняла, что доктор тоже не ожидал его появления.