Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 13)

Лючия поклонилась с тем пределом вежливости, который не переходил в покорность.

— Лючия Ветрано, дочь гравера, чья доска сохранила спор, который ваш пол, кажется, продолжает под ногами.

Падре Ланца посмотрел на нее внимательнее, и фамилия изменила воздух между ними.

— Пьетро Ветрано имел редкий дар видеть черту там, где образованные люди обсуждали смысл, однако иногда такой дар превращается в искушение, потому что мастер начинает верить, что всякая тайна обязана подчиняться его резцу.

— Возможно, он верил только в то, что тайна, которую невозможно проверить рукой, слишком легко становится оправданием для чужой власти.

— Ваш отец не всегда различал власть и порядок.

— А те, кто различал, почему-то чаще оказывались у власти, чем у порядка.

Раймондо позволил себе улыбнуться, но Ланца остался недвижим лицом, словно принял удар не на себя, а на доктрину, которую давно научился держать перед собой щитом.

— Вы хотели увидеть маршрут, маэстра, — сказал князь, возвращая разговор к полу. — Или, вернее, я хотел, чтобы вы увидели, насколько мало значит отдельная линия вне пространства, которое назначает ей ход.

Лючия опустилась на колени у края незакрытого участка, поставив сумку рядом с собой. Камень под ладонью был теплым от общего дыхания дня, однако в его глубине сохранялась кладбищенская прохлада. Вставки различались не только цветом, но и способом обработки: темные куски поглощали свет, светлые возвращали его с мягкой внутренней силой, красноватые прожилки проходили в отдельных местах через орнамент так естественно, что неопытный зритель принял бы их за случайность камня. Однако Лючия давно знала, что случайность, повторенная в нужном месте, перестает быть случайностью и становится способом не подписываться.

Она достала из сумки тонкую нитку, привязанную к игле без острия, и начала вести ее вдоль молочной полосы, не касаясь камня металлом. Салерно хотел что-то сказать, но князь остановил его жестом. Нитка прошла от входного участка к первому повороту, затем к малому узлу, где линия делала двойное возвращение, после чего уходила к центру и вновь покидала его без завершения. Путь был странен не сложностью, а намеренной неполезностью: он не вел паломника к алтарю, не подчинялся удобству процессии, не создавал симметрии, приятной глазу, и не являл простой эмблемы заблуждения, из которого душа должна выйти к спасению. Он делал другое. Он заставлял взгляд пересекать определенные точки.

— Сколько таких поворотов будет в завершенном рисунке? — спросила Лючия, не поднимая головы.

— Двадцать два значительных изменения направления, если считать не каждый изгиб, а только те, где путь выбирает новый смысл, — ответил Ланца быстрее князя. — Число достаточно древнее, чтобы ему не требовалась защита от современного остроумия.

— И десять узлов, где линия возвращается к себе или пересекает собственную память, если считать не декоративные повторения, а места, отмеченные красноватым камнем.

Ланца впервые перестал выглядеть человеком, который заранее знает ответы собеседника.

— Вы быстро считаете для мастерицы, занятой металлом.

— Металл не прощает арифметики, падре, потому что одна лишняя черта меняет лицо святого на лице поддельного мученика.

Раймондо наклонился к полу и проследил взглядом тот участок, который она отметила ниткой.

— Двадцать два и десять могут быть богословским утешением, герметическим соблазном, математической игрушкой или способом заставить несвязанные вещи вступить в брак, который ни один нотариус не осмелился бы признать.

— В браке, ваше сиятельство, важнее не число свидетелей, а вопрос, кто кого получает в собственность.

Лючия достала оттиск мужской машины, сложенный вчетверо, и положила его рядом с частью пола. Она не пыталась наложить весь рисунок на орнамент, поскольку масштаб не совпадал, зато повернула лист так, чтобы поврежденная ветвь у левой ключицы оказалась параллельна первому малому повороту лабиринта. Затем отмерила нитью расстояние от этого поворота до следующего узла и перенесла его на бумагу. Сходство не было полным, что обрадовало ее, потому что полное сходство слишком часто служит грубой подделке; здесь же соответствие было иным, более убедительным, поскольку оно касалось не формы, а последовательности.

Лабиринт не изображал сосуды.

Он учил, в каком порядке их читать.

Лючия почувствовала, как внутри нее соединяются утренний труп Бартоломео, отцовская медь, мужская машина, пустое место у женской, и теперь этот пол, который скрывал инструкцию под видом благочестивого орнамента. Она не произнесла открытия сразу, потому что всякое слово, сказанное в присутствии людей, желающих знать слишком много, может стать вещью, которую уже нельзя вернуть обратно.

— Вы видите что-нибудь полезное? — спросил Салерно, пытаясь удержать голос в пределах медицинского равнодушия.

— Я вижу, что поврежденная ветвь на доске не является концом линии, потому что в этой капелле есть путь, который заставляет глаз продолжить ее без помощи меди.

— Тогда ваш отец повредил доску напрасно.

— Или понял, что доска без пола не должна работать, а пол без доски не должен говорить.

Князь медленно повернулся к ней.

— Вы приписываете мертвому граверу слишком много намерений.

— Я приписываю ему опыт человека, который знал, что всякая печатная форма опасна не тем, что содержит знак, а тем, что способна повторить его без присутствия автора.

Падре Ланца прошел вдоль края рисунка, осторожно переступая через инструмент каменщика. Его сутана едва коснулась мешка с известью, и белая пыль оставила на черной ткани след, похожий на знак мелом перед казнью.

— Здесь нет печатной формы, синьора Ветрано, здесь место молитвы, памяти и возвышения рода к добродетели, а если ваш глаз мастерицы видит в святыне ремесленный аппарат, вина принадлежит не камню.

— Всякая святыня, падре, уже является аппаратом, если она умеет направлять колени, взгляд, страх, надежду и деньги.

— Опасная мысль, если произнести ее без должного смирения.

— Еще опаснее мысль, которую с должным смирением применяют к чужим телам.

Эти слова задели Салерно сильнее, чем Ланцу. Доктор отвернулся к памятнику с каменной сетью, где мраморные путы были вырезаны с такой тонкостью, что не имели ничего общего с настоящей веревкой; настоящая веревка натирала кожу, оставляла волокна в ранах, пахла портом, потом и дождем, а эта сеть была чистой идеей пленения, отмытой от грубости. Лючия подумала о канатчике Бартоломео Квалье, чьи руки знали настоящий канат, и ей стало невыносимо смотреть на художественную победу над материалом, когда реальный человек уже лежал под простыней с номером вместо имени.

Князь приказал слуге принести лампу, хотя день стоял в полном разгаре. Огонь поставили у края пола, и пламя, защищенное стеклом, изменило цвет камня. Молочная полоса стала теплее, темные поля глубже, красноватые прожилки заметнее. На нескольких участках проявились тонкие насечки, почти исчезавшие при дневном свете, и Лючия увидела, что мастера заранее отметили места будущих вставок. Некоторые насечки повторяли условные знаки каменщиков, другие имели иной характер: не рабочая метка, не счет, не ошибка разметки, а след переноса с другой схемы.

Она поднесла к полу оттиск женской машины.

Салерно шагнул вперед, но Раймондо снова остановил его, на этот раз резче, и это резкое движение сказало Лючии, что князь не только позволяет ей искать, но и сам нуждается в том, чтобы кто-то без служебной верности подтвердил или разрушил его догадку.

Женская схема не ложилась на путь от входа. Линии расходились, узлы теряли смысл, красноватые отметки попадали не туда, где могли что-то означать. Лючия повернула лист на четверть, затем на половину, затем перестала подчиняться тому, что считалось началом. Она поставила край бумаги не к входу, а к боковой части пола, в направлении статуи под каменной вуалью, затем мысленно перенесла пустое место у ног женской машины к одному из красноватых узлов.

Орнамент изменился не на глазах присутствующих, а в ее понимании.

Путь, который раньше начинался от входа, оказался продолжением другого пути, и этот другой путь вел не от центра к периферии, а из отсутствующей точки к телу. Лабиринт был двоим: для тех, кто считал начало у двери и сердце в груди, он давал один порядок; для тех, кто начинал от потери, он обещал иной ход, пока еще темный и неполный.

— Не трогайте этот участок, — произнесла Лючия, заметив у края незавершенной вставки малую выемку, где каменщик должен был закрепить светлый фрагмент. — Если вставка ляжет по этой разметке, она закроет прежний поворот, и маршрут перестанет различать два начала.

Салерно ответил прежде князя, и в его голосе проступило нетерпение человека, который слишком долго ждал исправления.

— Именно этот прежний поворот и должен быть закрыт, поскольку он возник из старой ошибки чертежа.

Лючия подняла на него глаза.

— Старой ошибки Пьетро Ветрано?

Доктор не успел подобрать ответ, потому что Ланца вмешался с осторожностью более опасной, чем поспешность.

— Не следует превращать работу каменщиков в семейную драму, синьора. Чертежи пола менялись несколько раз, поскольку всякая духовная композиция очищается от несовершенства постепенно, через совет, исправление и послушание.