Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 15)

— Каждая система письма нуждается в запрете, иначе она не различает смысл и хаос. Священные языки сильны не тем, что выражают все подряд, а тем, что заставляют мысль проходить через установленную дверь.

— Тогда вопрос только в том, кто стоит у двери с ключом.

— В лучшем случае тот, кто понимает опасность комнаты.

— В худшем тот, кто сам ее построил.

Раймондо взял другой лист, где цветные нити были напечатаны в виде нескольких вертикальных связок. Он положил поверх него тонкую кальку с очертаниями мужской машины, и некоторые узлы совпали с сосудистыми развилками не полностью, но достаточно убедительно для глаза мастера. Затем он сдвинул кальку, и совпадение исчезло.

— Здесь начинается трудность, — сказал он. — Без маршрута пол не дает языка, без языка сосуды не дают фразы, без ритма фраза теряет ударение, без отсутствующего элемента женская машина остается неполной, а без исправленной ветви мужская машина лишается перехода.

Лючия заметила, что князь произнес “отсутствующий элемент”, не называя плод и пуповину, и это уклонение было не случайной деликатностью, а внутренним запретом.

— Вы говорите о системе, которой уже пользовались.

Салерно отвернулся к окну.

— Мы говорим о теоретическом построении, — сказал Ланца. — Вы слишком охотно населите всякую схему жертвами.

— Бартоломео Квалья не схема.

— Один бедный человек умер от болезни, и вы желаете превратить его смерть в обвинение против знания.

— Нет, падре, я желаю узнать, почему болезнь бедного человека воспроизвела линию, которую доктор Салерно приказал восстановить на отцовской меди.

Раймондо взял страницу у нее из рук и, не глядя на Ланцу, произнес:

— Потому что кто-то попытался проверить, можно ли провести второй состав по живой системе до того, как смерть разрушит сопротивление.

Салерно закрыл глаза, и это было первым движением, похожим на признание. Ланца остался без изменений, что было хуже признания, потому что в его неподвижности чувствовалась не невиновность, а дисциплина.

— Кто? — спросила Лючия.

— Вопрос “кто” слишком мал, когда речь идет о доме, больнице, лаборатории, капелле и печатной комнате, — сказал князь. — Ваш отец понял это раньше меня, хотя я долгие годы считал, что он испугался предрассудка.

— Он испугался не предрассудка, если перед смертью успел сломать ветвь и спрятать начало.

При последнем слове Раймондо поднял взгляд.

— Почему вы говорите о начале?

Лючия не хотела отвечать, но тетрадь под ее пальцами словно потяжелела. Она открыла страницу с рисунком женской машины, сделанным в Покоях, и показала не всю схему, а нижний участок, где сосуды возвращались к отсутствующей точке у основания. Затем указала на один из цветных узлов в книге, который через красное стекло превращался из украшения в знак перемены направления.

— Потому что женская машина не читается от сердца, если ее линии не считать ошибками, и потому что ваш пол тоже не желает начинаться только у входа. Где-то существовал предмет, который задавал другой порядок.

Салерно опустил руку на спинку стула, пальцы его побелели.

— Вы не можете знать этого.

— Я и не знаю, синьор доктор. Я вижу, что ваши ошибки слишком хорошо подходят друг к другу.

Князь подошел к полке, вынул из узкого ящика небольшую папку в потрескавшейся коже и положил перед ней. Завязки были заменены недавно, но сама папка носила следы долгого хранения. На внутренней стороне крышки виднелась старая чернильная пометка: “P. V.”, буквы, которые могли означать что угодно для чужого глаза и почти ничего не скрывали от дочери.

Лючия развернула первые листы.

Это были не законченные рисунки, а рабочие заметки: участки пола, фрагменты сосудов, несколько вариантов узлов, чередование цветов, латинские слова, обрывки чисел, мелкие пометы на полях. Почерк отца шел рядом с другим, более образованным и холодным, вероятно принадлежавшим Ланце, а на отдельных листах появлялись исправления рукой князя. Пьетро писал меньше всех, но его слова имели иной вес, потому что он не рассуждал; он ставил запреты.

На одном листе рядом с изображением грудной ветви стояло: “non continuare sine via”.

Не продолжать без пути.

На другом, возле схемы женского основания: “principium alibi”.

Начало в другом месте.

Эти слова ударили Лючию сильнее, чем если бы отец оставил ей письмо с признанием, потому что письмо можно сжечь, оспорить, назвать бредом больного, а рабочая пометка в системе чужого замысла становилась частью самого механизма. Пьетро не пытался рассказать правду извне; он оставил ее внутри устройства, словно знал, что однажды прямое свидетельство будет бесполезно, а испорченная линия заставит будущего читателя искать путь.

— Вы хранили это у себя, — произнесла она, не отрывая взгляда от листа. — Вы знали, что он не ошибся.

— Я знал, что он отказался продолжать работу и забрал с собой часть понимания, — сказал Раймондо. — После его смерти осталось слишком много фрагментов и слишком мало доверия к тем, кто мог их объяснить.

— После его смерти, ваше сиятельство, или после того, как он стал мешать?

Эта фраза легла между ними с жесткостью каменной плиты. Салерно открыл рот, но Раймондо не позволил ему оправдывать прошлое от его имени.

— Я не отдавал приказа о его смерти, если именно это вы спрашиваете.

— Люди вашего положения редко нуждаются в приказах, когда вокруг достаточно желающих угадать их нужды.

Князь принял это обвинение не как несправедливость, а как часть долга, от которого нельзя избавиться словами.

— Возможно, вы правы в более страшном смысле, чем готовы услышать сейчас.

Ланца сделал шаг от двери к столу, и в его лице наконец появилось открытое недовольство.

— Ваше сиятельство позволяет разговору перейти в область, где личная скорбь затмевает разумную иерархию знаний. Девица Ветрано не посвящена, не обучена должным языкам и не связана обетом хранить смысл, который может навредить, попав в уличное обращение.

— Улица уже получила труп с красной сетью под кожей, падре, поэтому ваше посвящение запоздало.

— Вы слишком дерзки для человека, которому открыли двери не по праву, а по необходимости.

— Двери открывают не только гостям, иногда их открывают тем, чьими руками надеются исправить чужой запрет.

Раймондо закрыл папку и перевязал ее лентой.

— На сегодня достаточно. Маэстра Ветрано заберет копии тех листов, которые сможет снять до заката, и останется под защитой моего имени до тех пор, пока не решит, хочет ли это имя ее защищать или использовать.

— Разница обычно выясняется после того, как защита становится слишком дорогой, — сказала Лючия.

— Тогда начните считать цену уже сейчас.

Он передал ей папку не полностью, а три листа из нее: схему поврежденной ветви, часть лабиринтного пола и страницу с узлами, где через красное стекло проявлялась грамматика разветвлений. Салерно смотрел на эти листы с выражением человека, у которого из рук уносят не бумагу, а часть его собственной вины. Ланца не препятствовал, но Лючия поняла, что священник запомнил каждый лист и каждое слово, сказанное при нем, не ради справедливости, а ради будущего применения.

Перед выходом она еще раз вернулась взглядом к главному пространству капеллы. Христос под мраморной пеленой оставался неподвижен в центре, каменная вуаль скрывала тело с совершенством, которое уже не казалось ей только чудом искусства. Пол под деревянными рамами вел свой молочный путь среди темного камня; статуи держали аллегории, не выдавая назначения; памятники предков стояли по местам, словно свидетели, подписавшие показания до того, как услышали вопрос. Капелла больше не была усыпальницей. Она была комнатой чтения, где мертвое тело, каменная линия, цветная страница и механический удар должны были однажды совпасть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.