Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 7)

Она поднялась, открыла калитку и пропустила их внутрь.

— Меня зовут Маддалена Скьявона. Если тебя поймают, ты меня не знаешь.

— Я вас уже почти забыла.

— Хорошо. Мальчишка, впереди не беги. Тебя здесь ищут.

Тито сразу перестал улыбаться.

— Кто?

— Те, у кого чистые руки.

Больничный двор был вымощен светлым камнем. В центре стоял колодец, возле него — лимонное дерево в кадке, листья пыльные, плоды мелкие и твёрдые. По галереям второго этажа висели простыни. Они не колыхались: воздуха не было. Из открытых палат тянуло уксусом, кипячёными травами, потом, молоком, лекарственной горечью. Где-то плакал ребёнок. Где-то женщина стонала слишком ровно; такой стон уже не просил помощи, только сопровождал боль.

На первый взгляд здесь было чисто.

Слишком чисто.

Чистота в бедном месте всегда имела цену. Белёные стены, вымытые полы, аккуратно сложенные простыни, ряды оловянных кружек, сёстры в тёмных платьях, молчаливые девочки с вёдрами — всё это говорило о порядке. Но Лючия знала: порядок может скрывать грязь лучше любой нечистоты. Грязь честна. Порядок выбирает, что показать.

Маддалена повела их через прачечную. Там пар стоял плотный, липкий; женщины склонились над чанами, били бельё деревянными лопатками. Мокрая ткань с хлопком ложилась на камень. Вода в стоках была розоватой. Никто не поднял глаз. В таких местах лишний взгляд стоил работы.

Из прачечной они спустились по узкой лестнице. Камень под ногами стал влажным. Стены темнели. Жара отступила, но легче не стало: внизу воздух был холоднее и тяжелее, пропитанный известью, мылом и тем сладким запахом, который уксус не побеждал, только дисциплинировал.

— Он здесь? — спросила Лючия.

— Пока, — ответила Маддалена. — Если бы мальчишка не прибежал, к вечеру его уже не было бы.

— Куда бы дели тело?

— Туда, где телам дают новые имена.

Она сказала это спокойно, но Тито втянул голову в плечи.

Помещение для омовения мёртвых было низким, с арочным потолком. В стене — одно маленькое окно под самым сводом; через него входила полоска света, тонкая и пыльная. На каменном столе лежал человек, накрытый простынёй до подбородка. Возле стола стояло ведро, медный таз, кувшин с уксусом и связка старых полотенец. На крюке висел чистый саван. Чистый саван всегда выглядел обвинением.

— Бартоломео Квалья, — сказала Маддалена. — Канатчик с улицы у порта. Запомни. В книге он будет не так.

— А как?

— В книге он уже B-14. Мужчина. Лихорадка. Без родственников.

— У него были родственники?

— У всех есть кто-то, если поискать до того, как тело остыло.

Лючия подошла к столу.

Тито остался у двери. Он держал хлеб обеими руками.

Маддалена откинула простыню.

Бартоломео Квалья был худым мужчиной с впалой грудью и узкими плечами. Ногти тёмные, в трещинах — смола и волокна каната. На подбородке недельная щетина. Рот приоткрыт, зубы плохие. Лицо не выражало ужаса. Скорее изнурение. Смерть пришла к нему не как враг, а как последний начальник, которому уже не осталось сил возражать.

Но грудь его была испещрена красными линиями.

Не поверх кожи.

Под ней.

Лючия наклонилась.

Сеть начиналась у левой ключицы, где кожа была чуть вздута вокруг маленького тёмного прокола. Оттуда красная линия уходила вниз, потом разветвлялась к груди, плечу, шее. Некоторые ветви были едва видны, тонкие, мутные; другие проступали ярко, с металлическим оттенком. Линии не следовали венам. Она видела настоящие вены у него на запястьях: синие, слабые, человеческие. Красная сеть была другой. Слишком уверенной. Слишком правильной. Её не создало тело. Её в тело провели.

Лючия достала из сумки книжку и уголь.

— Не надо, — сказала Маддалена.

— Надо.

— Если это увидят…

— Поэтому быстро.

Она зарисовала участок у ключицы. Рука работала сама: прокол, главная ветвь, изгиб, раздвоение, ненужная дуга, короткий переход. Чем точнее она рисовала, тем сильнее в ней поднималась тошнота. Не от трупа. От узнавания.

Линия на коже Бартоломео продолжала ту ветвь, которая на медной доске была рассечена.

Восемь лет назад отец умер с репутацией человека, которого жар сжёг изнутри. Сегодня его старая медь лежала у неё в сумке, и мёртвый канатчик нёс на груди исправление отцовского запрета.

Лючия закрыла книжку.

— Когда он умер?

— Ночью.

— От чего?

— Сначала кашлял. Потом его перевели вниз. Потом доктор велел не трогать. Потом велел укрыть. Потом его нашли таким.

— Какой доктор?

Маддалена не ответила.

В коридоре послышались шаги.

Тито отскочил от двери. Маддалена накрыла тело простынёй, но не успела отойти от стола.

Дверь открылась.

Вошла сестра Агата — широкая женщина с усталым лицом, за ней высокий молодой врач в сером камзоле. Но они были не главными. За ними вошла Элеонора Серра ди Вальва.

Лючия прежде видела её издалека: в церкви, на благотворительной раздаче хлеба, один раз на площади во время процессии. Вблизи Элеонора оказалась менее красивой и гораздо опаснее. Красота допускает неточности; опасность — нет. Она была одета просто для женщины своего положения: тёмное платье, тонкое кружево у горла, маленький крест. Волосы убраны без кокетства. Лицо спокойное, кожа бледная от постоянных помещений, глаза внимательные. В жару она почти не потела. Только у виска блестела крошечная капля.

Элеонора посмотрела сначала на тело, потом на Маддалену, потом на Тито.

— Ты опять убежал, мой мальчик.

Тито сделал шаг назад.

— Я принёс хлеб донне Лючии.

— Значит, ты добрее, чем послушнее.

Она улыбнулась ему. Не притворно. Нежно. От этой нежности у Лючии напряглись пальцы.

— Сестра Агата, отведите его наверх. Доктор хотел осмотреть горло.

— У меня горло здоровое, — быстро сказал Тито.

— Поэтому мы и хотим, чтобы оно осталось здоровым.

Сестра Агата взяла его за плечо. Тито посмотрел на Лючию. Она не могла ничего сделать, не здесь, не сейчас. Только кивнула едва заметно: иди.

Мальчик ушёл.

Элеонора перевела взгляд на Лючию.