Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 6)

— Ты дышишь на неё.

Он отступил на полшага, но глаз не отвёл.

— Это дороги?

— Сосуды.

— Как у святого?

— У святого на доске нет сосудов.

— А у того были.

Лючия подняла голову.

— У кого?

Тито замялся. Хлеб у него остался в руке, надкушенный, забытый.

— У Бартоло.

— Какого Бартоло?

— С канатной улицы. Который мне давал смолу. Его сегодня ночью принесли. Он умер внизу.

— В больнице?

Тито кивнул.

— Сестра Агата сказала, что нельзя смотреть. Я не смотрел.

— Тито.

— Почти не смотрел.

— Что ты видел?

Он ткнул грязным пальцем в пластину, не касаясь меди.

— Вот это. Только на нём. На груди. Красное. И здесь.

Он показал на повреждённую ветвь.

— У него она была целая.

Лючия почувствовала, как пот на спине похолодел.

— Ты говоришь о крови?

— Нет. Кровь течёт. Это не текло.

— Чернила?

— Под кожей.

Он сказал это тихо. Взрослые в Неаполе боялись ада, налогов, солдат и голода. Дети боялись подвалов, в которых взрослые говорили шёпотом.

Лючия завернула пластину обратно.

— Веди.

— Куда?

— К твоему Бартоло.

— Нельзя.

— Тогда возвращай хлеб.

Он прижал хлеб к груди.

— Через задний двор, — сказал он. — Но если сестра Агата меня поймает, она даст ложку рыбьего жира.

— Сестра Агата не успеет.

Лючия взяла кожаную сумку, положила туда пластину, записку, маленькую книжку с чистыми листами и уголь. Святого Роха оставила на столе с недоделанной собакой. Святой выглядел недовольным. Собака — тоже.

Они вышли в жару.

Город ударил в лицо всей своей животной силой. Воздух держался низко, возле мостовой, насыщенный паром, потом, уксусом и морской солью. Солнце висело над крышами белым пятном. В узких улицах оно не светило прямо, но нагревало всё: стены, ставни, железо балконов, головы прохожих. Уличные алтари тонули в выдохшемся ладане. Лики мадонн за мутным стеклом были покрыты пылью и мухами. Над дверьми мясных лавок висели козьи туши, и кровь в деревянных жёлобах темнела быстрее, чем её успевали смывать.

Тито шёл впереди. Он знал город низом: щели между лавками, задние проходы, тени под лестницами, дворы, где прачки не задавали вопросов, если мальчик был достаточно худым. Лючия шла за ним, прижимая сумку к боку. Медь внутри нагревалась через кожу.

Они миновали церковь, где фасад был перегружен ангелами, завитками, щитами и мраморными складками. Барокко в Неаполе не знало меры. Камень здесь не лежал спокойно; он изгибался, спорил, выпирал, требовал взгляда. Каждая церковь хотела быть раной, раскрытой к небу, и каждая лавка у её стены продавала чеснок, свечи, лотерейные числа или сушёную рыбу. Святость и торговля стояли плечом к плечу. В этом городе Бог давно привык к запаху жареного масла.

На площади у колодца толпа слушала калеку, который рассказывал о новом чуде крови святого Януария, ожидаемом через две недели. Женщины крестились, мужчины спорили, дети лезли к воде. Кровь святого ещё не стала жидкой, а город уже жил её будущим превращением. В Неаполе чудо было не событием, а расписанием.

— Быстрее, — сказала Лючия.

— Вы сами идёте медленно.

— Я не родилась с ногами ящерицы.

— А я не родился с вашей сумкой.

Больница милосердия стояла за длинной стеной, где известь осыпалась большими пластами. Над воротами была каменная Дева с младенцем; у младенца не хватало двух пальцев, у Девы отбит нос. Под ними висела деревянная доска: “Casa della Santa Misericordia delle Donne e dei Figli Abbandonati”. Дом святого милосердия женщин и оставленных детей.

Главные ворота были открыты. Через них входили приличные бедняки: те, кто ещё мог стоять прямо, благодарить, ждать и умирать по правилам. Тито повёл Лючию дальше, в переулок за стеной. Там пахло мокрым бельём, золой и кислым молоком. У задней калитки сидела женщина с руками прачки: красными, широкими, сильными. Лицо у неё было смуглое, крупное, с жёсткой складкой между бровей. На коленях лежала корзина белья. Бельё было чистое, но пятна проступали через чистоту слабой желтизной.

— Тито, — сказала она. — Если ты опять украл свечу у мёртвых, я тебе этой свечой уши заткну.

— Я с донной Лючией.

Женщина посмотрела на Лючию. Взгляд у неё был не больничный. Больничные люди смотрели либо с властью, либо с покорностью. Эта смотрела со знанием ходов.

— Донна Лючия кто?

— Ветрано, — сказала Лючия.

Имя легло между ними.

Женщина медленно вытерла руки о передник.

— Дочь Пьетро?

— Да.

— Тогда тебе сюда вреднее, чем другим.

— Значит, вы меня впустите.

Женщина усмехнулась одним краем губ.

— Ум у тебя от отца. Это плохо. Красота от матери?

— Тоже плохо.

— Верно.