Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 5)

— Вчера у меня был заказчик с деньгами.

— Святой Рох?

— Святой Рох сам без денег.

Тито подошёл к столу, встал на цыпочки и заглянул на доску.

— У него собака толстая.

— Собака святая. Её нельзя делать тощей.

— Почему?

— Люди не любят молиться на то, что похоже на них.

Он подумал над этим и вытер нос рукавом.

Лючия взяла с полки кусок хлеба, завёрнутый в тряпицу. Хлеб был чёрствый. Она разломила его, половину отдала мальчику.

— Ты не ел утром?

— Ел.

— Что?

— Воздух. И сестра Агата сказала, что воздух полезен для души.

— Сестра Агата пусть сама им питается.

Тито рассмеялся, но быстро. Дети больницы смеялись коротко, не растрачивая силы. Он сел у стены, начал грызть хлеб и следить за резцом. Лючия чувствовала его взгляд. В нём было не детское любопытство, а голод к умению. Такой голод опаснее хлебного. Хлебный можно утолить, этот — только испортить человеку жизнь.

— Не смотри так, — сказала она. — Гравёр умирает с кривой спиной и пустым кошельком.

— Зато у него ножи.

— У мясника тоже.

— Но ваши ножи делают святых.

— Мои ножи делают долги.

На улице раздался стук колёс. У дверей остановилась карета или наёмная двуколка; по звуку — лёгкая, но дорогая. Тито мгновенно поднялся. Лючия положила резец рядом с доской.

В мастерскую вошёл человек в ливрее. Ливрея была тёмно-зелёная, с потемневшим галуном. Человек страдал от жары с достоинством, доступным только слугам больших домов: потел обильно, но делал вид, что это форма служения.

— Маэстра Ветрано?

Лючия не поправила его. В Неаполе женщину за станком называли по-разному: девкой, вдовой, дочерью Пьетро, нахалкой, мастерицей, иногда ведьмой. “Маэстра” звучало почти опасно.

— Смотря кто спрашивает.

Слуга достал свёрток, запечатанный красным воском.

— От доктора Джузеппе Салерно. По поручению его сиятельства князя Сансеверо.

В мастерской стало тише. Даже город за дверью отодвинулся.

Тито перестал жевать.

Лючия смотрела на красную печать. Воск размягчился от жары, край отпечатка поплыл, но герб ещё различался: щит, корона, знаки, которым слишком давно разрешали значить больше, чем человеческая кровь.

Имя Салерно она не слышала много лет.

Когда отец был жив, оно несколько раз появлялось в доме. Не в разговоре — в молчании. Мать спрашивала: “Опять от доктора?” Отец отвечал: “Работа”. После этого убирал папки в верхний ящик и запирал его на ключ. Лючия тогда думала, что тайна всегда пахнет бумагой. Позже узнала: тайна чаще пахнет уксусом, воском и страхом.

— Что требуется?

— Исправление медной доски. Срочно. Ответ сегодня. Явка завтра утром.

— Куда?

— В дом его сиятельства.

Слуга положил свёрток на стол, но ладонь не убрал.

— Передано лично?

— Лично.

— Значит, ты видел, что я его получила. Теперь убери руку.

Он посмотрел на неё с тем тихим оскорблением, какое слуги знати берегут для бедных людей, не умеющих быть благодарными. Затем поклонился и вышел.

Двуколка укатила. Шум улицы вернулся.

Тито подошёл ближе.

— Князь Сансеверо — это тот, у которого в подвале головы разговаривают?

— У всех князей головы разговаривают. Обычно пустые.

— А ещё говорят, он делает кровь из камня.

— Говорят много. Ты говоришь ещё больше.

Лючия взяла нож, срезала печать и развернула ткань.

Внутри лежала медная пластина.

Старая. Это она поняла сразу. Не по цвету — медь можно состарить дымом и уксусом. По усталости края, по мелким следам прежних протирок, по тому, как линии легли в металл и уже сделались частью его дыхания. Доска была не новой и не чужой.

На ней была выгравирована верхняя часть человеческого тела: череп, ключицы, рёбра, грудная клетка, плечи. Но кости здесь были почти условностью. Главным была сеть сосудов, тонкая, строгая, безжалостно точная. Артерии и вены шли красными и тёмными линиями — на самой меди цвета, конечно, не было, но подписи на полях указывали будущему печатнику, где пройдёт киноварь, где синяя краска, где чёрная тень.

Лючия не дышала несколько секунд.

Она знала эту руку.

Не всю доску. Здесь работали несколько мастеров: один делал костяк, другой — литеры, третий — рамку. Но сосуды у левой ключицы, переходы у шеи, мелкая дрожь штриха возле виска — это был отец.

Пьетро Ветрано. Не подписью. Почерком.

В свёртке лежала записка.

“Повреждение в верхней левой ветви восстановить по первоначальному ходу. Линия должна быть непрерывной. Доска требуется к утру. Ошибка прежнего мастера недопустима”.

Ни приветствия. Ни имени. Внизу — только: G. Salerno.

Лючия провела пальцем по краю пластины. У левой ключицы одна сосудистая ветвь была нарушена. Не стёрта от времени, не сломана случайно, не испорчена сыростью. Её пересекал короткий глухой разрез. Кто-то намеренно вывел линию из строя.

Она поднесла пластину к свету.

Разрез шёл не поверх старой гравировки, а через неё, под правильным углом, чисто, с холодной решимостью. Так не портят в гневе. Так отменяют.

Тито уже стоял рядом, вытянув шею.

— Не трогай.

— Я не трогаю.