Антон Абрамов – Покои Феникса (страница 4)
— Бывает, — сказал он.
Лючия поднялась, подошла к столу и, конечно, открыла папку.
Пьетро не остановил её.
Она увидела рисунок.
Некоторое время молчала. Большинство детей испугались бы черепа, рёбер, пустых глазниц. Лючия смотрела на сосуды.
Именно на сосуды.
— Он мёртвый? — спросила она.
— Да.
— Тогда зачем ему столько дорог?
Пьетро невольно улыбнулся.
— Это не дороги. Это сосуды. По ним ходит кровь.
— Но крови уже нет.
— Нет.
— А дороги остались.
Он не нашёл, что сказать.
Лючия наклонилась ближе. Её палец завис над листом, не касаясь, потому что он с детства учил её: рисунок можно испортить даже любовью.
— А это что?
Палец указывал на ветвь у левой ключицы.
Ту самую.
— Сосуд.
— Нет.
Пьетро посмотрел на неё.
— Почему нет?
— Потому что он делает так, как буква.
Она взяла свой уголь и на обрезке бумаги повторила маленький изгиб: подъём, дуга, короткая пауза. Детская рука исказила линию, но смысл остался. Даже стал явственнее.
— Видишь? — сказала она. — У него хвостик. Сосудам хвостики не нужны.
Пьетро почувствовал, как холод, оставшийся от стеклянного футляра, вернулся и прошёл по коже.
Снаружи ударил колокол. Потом другой. Потом третий. Город отсчитывал вечер, словно сердце, уверенное, что завтра снова начнёт сначала.
Пьетро взял лист у дочери.
— Не всё, что похоже на букву, надо читать, — сказал он.
Лючия нахмурилась.
— А как узнать?
Он хотел ответить: по подписи, по смыслу, по тому, кто написал. Хотел сказать: смерть не пишет. Тело не пишет. Кость не пишет. Кровь тем более не пишет, она только течёт, темнеет и сворачивается.
Но перед глазами у него снова встал мужчина в стекле: белые рёбра, красная сеть, неподвижная челюсть, свечи, отражённые в футляре, и ветвь у ключицы, которая была слишком умна для сосуда.
— Иногда, — сказал Пьетро, — узнать можно только после того, как прочёл.
Лючия задумалась над этим с серьёзностью, от которой ему стало не по себе.
Потом наверху снова закашляла жена. Девочка вздрогнула и побежала к лестнице.
Пьетро остался один в мастерской.
Он разложил рисунок на столе. Достал чистую медную доску. Провёл ладонью по её холодной поверхности. Медь ждала. Она всегда ждала без возражений. Ей было всё равно, что хранить: лик святого, карту дороги, лицо короля, ложь заказчика, правду мастера, ошибку, которую никто не заметит до тех пор, пока она не станет судьбой.
Пьетро взял резец.
Сначала он наметил череп. Затем позвоночник. Затем рёбра.
И только глубокой ночью, когда Неаполь за стенами притих не потому, что уснул, а потому, что устал шуметь, он вывел у левой ключицы тонкую красную ветвь — так точно, будто не копировал её, а ставил подпись под чужим приговором.
Глава 1. Гравёрша сосудов
Жара в тот день не падала с неба. Она выходила из стен.
К полудню камень домов нагрелся до глухой тяжести, мостовая размягчила запахи, канавы подняли наверх всё, что город за ночь пытался забыть. На Спакканаполи потели стены, люди, кони, святые в нишах, чёрные покрывала вдов, пёстрые платки торговок, рыба на прилавках, медные ручки дверей. Даже тень казалась влажной. Она лежала под балконами серой тряпкой и не спасала никого.
Лючия Ветрано работала с открытыми предплечьями. Рукава платья были закатаны выше локтей, волосы собраны в узел и всё равно липли к шее. Пот стекал между лопаток, соль саднила губы. На столе перед ней лежала медная доска. Медь тоже была тёплой. Не живая — нет. Живое сопротивлялось иначе. Но в этот день всякая материя в Неаполе хранила в себе жар, и потому даже металл приходилось укрощать осторожнее.
Резец шёл по меди коротко, сухо, с тонким скрипом. Лючия вырезала складку плаща святого Роха: покровитель язвенных, зачумлённых, собачьих укусов, бедных молитв и плохих заказчиков. Святого требовалось сделать скорбным, но не отталкивающим; рану на бедре — заметной, но не слишком отвратительной; собаку у его ног — преданной, но не умнее самого святого. Заказчик, братство аптекарей, пожелал “благочестивой ясности”. В переводе на язык мастерской это означало: дешёвую доску, быстрый срок и как можно больше святости за как можно меньшую плату.
Лючия любила линию больше образа.
Образ лгал охотно. Лицо можно было умилостивить, святого — украсить, герб — сделать древнее, чем его хозяин, мёртвого — достойнее, чем он жил. Линия лгала хуже. Она выдавала руку. Дрожь. Спешку. Страх. Жадность. Чужой приказ. Линия знала, где мастер уверен, а где просит Бога, чтобы никто не заметил.
Отец говорил ей это ещё тогда, когда она едва доставала подбородком до края стола.
— Смотри не на то, что нарисовано, — говорил Пьетро Ветрано. — Смотри, где рука солгала.
Он умер восемь лет назад. Официально — от горячки. Неофициально — от той болезни, у которой в Неаполе было много имён: княжеская милость, долгий страх, ночная работа, заказ без подписи.
Лючия не произносила этого вслух. Мёртвые не становились безопаснее оттого, что живые называли их убийц.
Она повернула доску, вытерла пот запястьем и повела новую штриховку. В мастерской пахло медью, маслом, мокрой бумагой и кислой известью. Из открытой двери доносился город: продавец воды кричал о холодной воде, которой у него, конечно, не было; в переулке ругались две женщины; где-то рядом младенец орал с такой силой, какую взрослые сохраняют только для налогов и смертных грехов.
На пороге появилась тень.
Лючия не подняла глаз.
— Тито, если ты пришёл за медной стружкой, бери только из левого ящика. В правом — острые обрезки.
— Я не ворую, донна Лючия.
— Тогда положи обратно то, что уже взял.
Тень помедлила. Потом в ящике тихо звякнуло.
Тито вошёл в мастерскую босиком, с ободранным коленом и лицом, на котором голод, наглость и испуг жили одной семьёй. Ему было девять или десять; в больничных книгах такие дети редко имели точный возраст. Он был узкий в плечах, быстрый, с большими ушами и глазами, привыкшими считать выходы из любой комнаты. Рубаха на нём была не по росту, рукава висели, на вороте темнело пятно от пота. Он служил при больнице милосердия: носил записки, воду, грязное бельё, иногда мертвецкие свечи, если взрослые не хотели тратить шаги.
— У вас хлеб есть? — спросил он.
— Нет.
— А вчера был.