Антон Абрамов – Первое лицо (страница 8)
— Из учебного набора.
— Вы сейчас проверяете меня?
— Да.
Он сделал это без извинения. Мне даже понравилось бы, если бы я меньше устала.
— По обрывку нельзя выбрать, — проговорила я.
— Хорошо.
— Нужен контекст до и после.
— Контекст повреждён.
— Аудио?
— Шум.
— Источник?
— Спорный.
— Тогда карточку надо оставить как есть.
— Почему?
Я посмотрела на варианты. Карандаш уже стоял над вариантом А; я заметила это с опозданием. «Он закрыл камеру» хотелось выбрать из простой злости к их пассиву. Хотелось вернуть действующее лицо хотя бы там, где оно могло быть. Я убрала карандаш.
— Потому что выбор удобен мне.
Гуров чуть заметно кивнул, но похвалы в этом не было.
— Внешние специалисты чаще выбирают А. Сотрудники режима — В. Комиссия любит Б, если надо оставить возможность для техники.
— А правильный?
— По этой карточке его не утверждали.
— То есть три варианта так и лежат?
— Сколько лет.
Дальше пошли карточки из реальных индексов, уже без учебной маркировки. Гуров разбирал передо мной способ хранения: красный квадрат на фрагментах, которые нельзя читать вслух; синие диагонали на материалах со спорным источником; чёрные скобы вокруг строк, где выбор разметки вызвал ухудшение у носителя. Я старалась смотреть как специалист, но внутри всё время дергалась привычка исправлять: здесь восстановить имя, здесь указать глагол, здесь запросить первичную запись, здесь сопоставить с журналом входов. Архив будто специально был устроен для людей с привычкой всё трогать.
Я помнила запрет из правил и всё равно на пятой карточке не выдержала.
В графе «источник» стояли три точки и косая черта. Рядом — «Ф-4», номер акустической камеры. Внизу карточки: «связь с делом П. А. Тронина: предварительная». Я наклонилась ближе.
— Здесь можно восстановить по журналу.
Гуров протянул ладонь через стол и закрыл графу чистым листом.
— Нельзя.
— Я не внесла запись.
— Вы уже выбрали направление.
— В голове?
— С этого обычно начинается.
Я откинулась на спинку стула. Металл под пальцами был холодным, и это помогло сдержаться. Часть меня хотела назвать его суеверным хранителем пустот, часть — спросить, сколько людей пострадало от такой осторожности. Но передо мной лежали карточки с чёрными скобами, и в каждой такой скобе угадывалась история, которую здесь явно не собирались рассказывать за один допуск.
— Дайте мне карточку Тронина целиком, — попросила я.
— Не могу.
— Индекс?
— Частично.
— Гуров.
Он поднял глаза. Без обиды. Без особого интереса к моей интонации.
— Лев Матвеевич.
— Лев Матвеевич, человек в палате повторяет «телу холодно». Я не прошу у вас древнюю тайну. Мне нужна цепочка доступа и список связанных материалов.
— Список связанных материалов вы увидите. Цепочку доступа — через режимный отдел.
— Там мне дадут пассивные глаголы.
— Вероятно.
— Вас это устраивает?
Он долго складывал карточки обратно в коробку. Пальцы у него были аккуратные, ногти короткие, на большом — след от старого пореза. Архивист с руками мастера, а не хранителя. Я почему-то ожидала тонкости кабинетного человека, но в этих пальцах было больше работы, чем в его фразах.
— Меня много что не устраивает, — произнёс он. — Список от этого шире не станет.
Я опустила взгляд к столу. Край формы расширенного запроса лежал под серой папкой; на нём осталось моё зачёркнутое слово «обстоятельства».
Сотрудница принесла новую папку и положила её перед Гуровым. На обложке стоял шифр: «ПАТ/ЛД-4/предв.». Ниже — красный круг допуска. Гуров расписался в журнале, указал время, проверил вложения по описи. Каждый лист он переворачивал медленно, прижимая угол линейкой.
— Это вы можете смотреть, — уточнил он. — Без выписок шифра. Смысловые пометы допускаются.
В папке лежала сводная карта по делу Тронина. Первая страница: данные сотрудника, отдел лица и дейксиса, уровень допуска, дата инцидента. Вторая: место обнаружения, акустическая камера № 4, время доставки, первичный осмотр. Третья: речевые образцы.
Я увидела знакомые фразы:
«Слышимость сохраняется».
«Соответствие имени телу подтверждается».
«Телу холодно».
«Действующее лицо отсутствует».
Под каждой стояла аккуратная разметка: субъектная позиция — снижена; агентивная маркировка — отсутствует; источник — блокирован; статус высказывания — пригодно для наблюдения, непригодно для свидетельства.
— Непригодно, — повторила я.
— Для свидетельства.
— Для чьего удобства?
— Для суда, если говорить внешним языком. Для Протокола, если внутренним.
Это слово уже мелькало в документах, но Гуров произнёс его тише, чем остальные. Я отметила: Протокол. Пока без вопроса. Вопросы тоже надо дозировать, как выяснилось.
На четвёртой странице была таблица связанных индексов. Большинство строк закрыто серыми полосами. Видны оставались только первые буквы категорий и технические отметки:
Ф-4
Л/Д