Антон Абрамов – Первое лицо (страница 7)

— Спали? — спросил он.

— Была горизонтальна.

Он моргнул, принял ответ без улыбки и передал тонкую папку.

— Ваш временный доступ. До полудня. Архивные материалы — в пределах указанных индексов. Аудио пока не оформлено.

— Стасова обещала утром.

— Утро у нас длинное.

В этом можно было услышать шутку; Гуров произнёс фразу так, что она осталась расписанием.

Мы прошли через турникет, поднялись на второй этаж, миновали переход в старый корпус. Переход был застеклённый; за стёклами виднелся двор с занесёнными лавками и низким зданием котельной. На трубах стояли номера, нанесённые белой краской; снег на крышах лежал плотными пластами. Гуров шёл медленно, но без старческой осторожности, словно экономил силы для длинного дня.

— Архив в отдельном корпусе? — уточнила я.

— Был отдельным. Теперь считается внутренним хранилищем.

— Разница есть?

— Для финансирования — большая. Для работы — лишняя бумага.

Вот это было уже на человеческом языке. Я отметила про себя, что Гуров умеет говорить проще, если речь касается зарплат, дверей и смет.

У дверей Архива стояла вторая вахта. Здесь проверяли не только пропуск: дежурная сверила моё имя с листом допуска, попросила открыть папку, перелистала блокнот, выдала карандаш с номером и тонкую хлопковую ленту для гостевой карточки. Ручки, маркеры, скрепки и ластики забрали в металлический лоток.

— Ластик зачем? — спросила я.

Дежурная посмотрела на Гурова.

— У нас стирать нельзя, — пояснил он. — Ошибка тоже действие.

— Тогда карандаш?

— Чтобы не оставлять давления на следующем листе. Перо режет бумагу.

Дежурная сунула мне лист правил. Семнадцать пунктов. Читать материалы только за столом. Переворачивать страницы за нижний угол. Не менять порядок вложений. Не переписывать шифр полностью без разрешения. Не произносить вслух фрагменты, помеченные красным квадратом. Последний пункт был выделен жирным: «При обнаружении пустой графы не предпринимать самостоятельных попыток восстановления».

Я хмыкнула.

— А если пустая графа очевидна?

— Особенно тогда, — отозвался Гуров.

Он не стал разворачивать мысль. Просто забрал у дежурной ключ и повёл меня к внутренней двери.

Архив лакун занимал три зала и несколько боковых комнат. Первый зал был каталожный: длинные металлические шкафы с ящиками, карточные тумбы, столы под зелёными лампами, часы в сетчатом кожухе, табличка «ТИШИНА» в рамке. Во втором зале стояли стеллажи с коробками; каждая коробка имела шифр, цветную диагональ и маленький кружок допуска. Третий я увидела через стекло: там были кабины для прослушивания и аппаратные стойки. Людей в архиве оказалось мало. Двое сотрудников работали за дальним столом с перчатками и линейками, ещё одна женщина на стремянке снимала коробку с верхней полки; каждый её шаг был медленным из-за узкой юбки и полного отсутствия желания умереть за ведомственную диссертацию.

Гуров усадил меня за стол внешних специалистов. На столе уже лежала форма расширенного запроса, та самая, которую я ночью пыталась составить сама. Графы были мелкие, неприятные: основание допуска, цель просмотра, предполагаемый тип материала, степень речевой нагрузки, ответственность за выбор варианта разметки.

— Заполните, — попросил Гуров.

— Вы же знаете, зачем я здесь.

— Знать и принять в работу — разные процедуры.

Я взяла карандаш. В графе «цель просмотра» написала: «установление обстоятельств речевого повреждения П. А. Тронина». Гуров подвинул к себе лист, прочитал и вернул.

— Не пойдёт.

— Почему?

— «Обстоятельства» запросят всё.

— Мне и нужно всё.

— Тогда вам нужен допуск комиссии, приказ директора и медицинское согласование. У вас есть только внешний речевой доступ.

Я стёрла бы слово, если бы ластик оставили. Вместо этого зачеркнула одной линией, как учили в судах: чтобы старый текст читался. Написала: «оценка речевого состояния П. А. Тронина».

Гуров кивнул.

— Теперь архив сможет вам что-то выдать.

— Значит, чтобы получить материал, надо заранее говорить уже обрезанным языком.

Он снял очки, протёр стекло тканью.

— Чтобы получить материал, надо не закрыть себе дверь первой же строкой.

Это был первый раунд, который я проиграла без красивой реплики. Я хотела ответить; в голову пришли две удачные фразы, обе годились для плохого спектакля. Я промолчала и дописала форму.

Гуров отнёс её дежурной сотруднице, вернулся с серой папкой и маленькой коробкой карточек.

— Начнём с индекса Тронина. Без аудио. Без рабочих тетрадей. Только то, что может видеть внешний специалист.

— То есть то, что уже безопасно.

— То, что уже описано как безопасное.

— Это ведь не одно и то же.

— Да.

Он ответил устало, без спора. Иногда согласие раздражает сильнее возражения: оно оставляет тебя с собственным обвинением в руках, а ты ещё не знаешь, куда его деть.

В серой папке лежали карточки учёта: дата доступа, категория, рабочее место, уровень чтения, состояние после смены, подписи дежурных. Первые страницы выглядели как медицинская карта, написанная библиотекарем. Павел Андреевич Тронин работал с материалами лица и дейксиса, имел высокий допуск, дважды получал предупреждение за превышение времени чтения, один раз — за самовольную сверку вариантов разметки. В графе «последствия» значилось: «кратковременное снижение самореференции, восстановлено через 17 минут».

— Самореференции? — я подняла глаза.

— Способности удерживать отсылку к себе в высказывании.

— Проще: способности говорить «я».

— Проще — да.

— Почему не написали проще?

Гуров поставил рядом с папкой коробку карточек.

— Потому что простые слова труднее утверждать на комиссии.

Я ожидала очередной гладкой фразы, но он просто сел напротив и достал из коробки первую карточку. На ней были два столбца. Слева — фрагмент стенограммы; справа — варианты разметки.

— Посмотрите.

В левом столбце была фраза:

«...закрыл камеру...»

Вариант А: «Он закрыл камеру».

Вариант Б: «Камеру закрыло».

Вариант В: «Камера закрылась».

— Это из дела Тронина? — спросила я.