Антон Абрамов – Первое лицо (страница 6)

Я впервые за встречу позволила себе улыбнуться. Вышло скверно, судя по тому, как Рябинин отвёл взгляд.

— Значит, подам.

— Разумеется. Гуров поможет с формой.

Гуров тихо вздохнул. Было понятно: форма существует, к ней есть инструкция, инструкция содержит перечень оснований, а каждое основание имеет приложение, где нужна подпись того, кто запрос и ограничивает. Россия умеет строить лабиринты из трёх листов.

Я снова опустила глаза к предварительному заключению. В верхней части страницы стояли строки, которые я уже читала, но теперь они сложились иначе:

«Пациент обнаружен в акустической камере № 4».

«Камера оказалась замкнута».

«Запись была произведена».

«Состояние развилось остро».

«Внешнее воздействие документально не подтверждено».

В каждом предложении что-то происходило, но никто ничего не совершал. Даже Павел Тронин был в тексте меньше человеком, чем местом проявления состояния. По документу выходило, что существуют камеры, записи, состояния, протоколы, а люди появляются в строке «подпись».

Я взяла карандаш и на полях своего блокнота выписала глаголы:

обнаружен

оказалась

была произведена

развилось

не подтверждено

Пять строк. Пять аккуратных обходов.

— Что вы пишете? — Войцех подался вперёд.

— Список тех, кто в вашем документе работает вместо людей.

— Это публицистика.

— Это синтаксис.

Он сжал губы. Стасова впервые задержала на мне взгляд с чем-то похожим на интерес.

— Вы понимаете, почему Павел Андреевич выбрал вас, — промолвила она.

— Пока понимаю только, что он хотел кого-то снаружи.

— Снаружи не всегда значит свободнее.

— Внутри тоже не всегда значит точнее.

На этот раз Рябинин засмеялся вслух. Коротко, сухо. Стасова дала ему закончить.

— Мы разместим вас в ведомственной гостинице, — продолжила она. — Утром Гуров проведёт вас в Архив лакун. До этого момента палата — только с Лисицкой. Пациента не нагружайте местоименными формами. Его состояние нестабильно.

— Он сам пытался.

— Именно поэтому состояние нестабильно.

— Его попытка произнести «я» для вас симптом?

— Для меня это риск.

— Для него?

Стасова убрала руки с папки.

— Для него тоже.

Ответ был правильный. Слишком правильный, чтобы быть достаточным.

Совещание закончилось без объявления. Гуров собрал листы в папку, Войцех поставил колпачок на ручку, Стасова повернулась к сотруднику у двери и попросила оформить транспорт до гостиницы. Голоса остались спокойными; дверь открыли так же служебно, как закрывали.

У выхода Гуров задержал меня.

— Яна Андреевна.

Рябинин прошёл дальше по коридору, но замедлил шаг.

— Архив утром, — напомнила я.

— Да. И ещё. В документах Павла Андреевича встречаются старые рабочие пометы. Некоторые могут показаться вам ошибками.

— Я работаю с ошибками.

— Ошибка ошибке рознь.

Он хотел добавить что-то ещё, но из зала вышел Войцех, и Гуров сразу отступил на полтона в сторону служебной вежливости.

— До утра.

Я осталась в коридоре с папкой и своим блокнотом. За дверью малого зала глухо передвигали стулья. В конце коридора сотрудник в свитере ожидал нас у лифта. Рябинин смотрел на меня так, будто хотел задать вопрос и уже знал, что ответ будет плохим.

— Ну? — выдохнул он.

Я открыла блокнот на странице с пятью глаголами и показала ему.

— Вот их версия.

Он прочёл, поморщился.

— А ваша?

Я перевернула страницу. Там, под зачёркнутой первой формулировкой из коридора медико-речевой части, стояла вторая:

У Павла Тронина украли возможность сказать «я».

Я добавила ниже ещё одну строку:

Тот, кто это сделал, пока отсутствует только в их предложениях.

Глава третья. Архив лакун

Ведомственная гостиница оказалась третьим этажом жилого дома, где на площадке между лифтом и дверью в общую кухню стоял шкаф для уборочного инвентаря, а рядом висел лист с графиком дежурств, заполненный разными почерками и одной красной пометкой: «НЕ ЛИТЬ ВОДУ В РАКОВИНУ ПОСЛЕ 23:00». Комнату мне выдали вместе с ключом на фанерной бирке, комплектом белья в прозрачном пакете и просьбой расписаться в журнале проживания за текущие сутки, хотя текущих суток у меня к тому часу оставалось меньше четырёх.

Кровать была узкая, с металлической спинкой и одеялом, заправленным так туго, будто им собирались фиксировать нарушителей режима. На столе лежали инструкция по эвакуации, пустой стакан, карандаш без ластика и лист с внутренними номерами: пост, охрана, медико-речевая часть, дежурный транспорт, столовая. Телевизор включался, но показывал синий экран. Я сняла ботинки, села на край кровати, открыла блокнот и увидела последнюю строку, написанную у палаты Тронина: «У Павла Тронина украли возможность произнести “я”».

Строка выглядела дерзко. Через десять минут она стала выглядеть театрально. Через двадцать — единственной честной из всех, что я успела записать.

Я пыталась спать. Лежала без сна и снова перечисляла глаголы из заключения. Обнаружен. Оказалась. Была произведена. Развилось. Подтверждено. В три часа сорок шесть минут я встала, умылась ледяной водой из крана, хотя табличка над раковиной советовала беречь коммуникации, и попыталась составить расширенный запрос в Архив лакун. Первый вариант начинался словами «в связи с возможным преступлением против личности». Я зачеркнула его, вспомнив Войцеха, который с удовольствием разложил бы «возможное» и «преступление» по разным плоскостям. Второй вариант был скучнее: «в связи с необходимостью оценки речевого состояния П. А. Тронина». Его бы приняли. От этого он мне сразу разонравился.

К половине восьмого я спустилась на улицу с папкой, блокнотом и ощущением во рту, какое бывает после трёх часов сна и растворимого чая из пакетика, который лежал в стакане ещё с чьей-то смены. Дежурный водитель довёз меня до главного корпуса. Этот оказался разговорчивее ночного: уточнил, из Москвы ли я, спросил, правда ли в судах теперь всё пишут на компьютерах, и пожаловался, что его племянника не взяли в техникум при институте, хотя парень с детства разбирал магнитофоны. Я слушала и отвечала коротко. Хотела человеческого шума — получила, и теперь жалела. Нервная система вообще неблагодарная тварь.

Главный корпус днём оказался менее строгим, чем ночью. В холле висела доска объявлений, у вахты стояла очередь из сотрудников с пропусками, кто-то ругался из-за пропавшего ключа от аудитории, две аспирантки у автомата спорили о семинаре так, будто от него зависела погода на месяц вперёд. Здесь были шарфы, папки, бахилы, переноски с ноутбуками, бумажные стаканчики, тугие хвосты, старые портфели, пакеты из столовой. Обычная академическая жизнь держалась на мелочах; в Лог-17 их тоже выдавали по списку, но выдавали щедро.

Гуров ждал у вахты. На нём был коричневый пиджак, тонкий шарф и вязаный жилет, который в другом месте смотрелся бы домашним, а здесь выглядел частью допуска. Он держал в руках две папки: одну толстую, серую, с завязками, другую тонкую, новую, с моим именем на наклейке.