Антон Абрамов – Первое лицо (страница 10)

Десять минут назад Гуров проводил меня из Архива, вернул на вахте мои ручки и скрепки, напомнил про временный допуск к материалам Тронина и, уже у лестницы, обронил, что Войцех читает сегодня для аспирантов. В его голосе это прозвучало как бытовая справка, но я успела уяснить: здесь бытовые справки нередко имели форму приглашения в ловушку.

— Мне можно присутствовать?

Гуров поправил шарф.

— Семинар открытый.

— Здесь это означает?

— Что вас внесут в журнал на входе.

Я пошла. Часть меня хотела вернуться к шкафу с пластиной 1-Я и стоять перед ним до конца допуска, как собака перед закрытой дверью. Другая часть, более воспитанная судами, понимала: иногда к делу ближе тот, кто учит других прятать действие.

Аудитория 218 находилась в старом крыле, где лестничные пролёты были шире современных, перила истёрты на поворотах, а стены покрывали стенды с пожелтевшими фотографиями конференций: ряды сотрудников в пиджаках, столы с графинами, надписи «структура высказывания», «категории ответственности», «памяти Л. М. Кравцова». У каждого учреждения есть своя форма бессмертия; чаще всего это чёрно-белый снимок у двери туалета и сборник тезисов, который никто больше не открывает.

На входе в аудиторию сидела аспирантка с журналом посещений. Она спросила фамилию, вписала меня в конец списка и выдала бумажную карточку «гость». В зале уже было человек тридцать: аспиранты, сотрудники, два пожилых преподавателя на заднем ряду, молодой парень с камерой на штативе у окна. Камера была направлена на доску. Увидев мой взгляд, аспирантка пояснила:

— Запись для внутреннего методического архива.

— Голоса студентов пишутся?

— Только преподавательская зона.

Она ответила слишком быстро. Я расписалась, взяла карточку и села у прохода в третьем ряду, откуда были видны доска, кафедра и боковая дверь.

Войцех уже стоял у стола. Ночной галстук сменился серым свитером под пиджаком, но выражение его манер осталось тем же: человек, которому легче поправить чужую фразу, чем спросить, как тот себя чувствует. На столе лежали мел, папка, тонкая указка и стеклянная чашка на блюдце. Чашка была настоящая, с синей каймой, из тех, что остаются в кафедральных комнатах после юбилеев, защит и чьих-то увольнений.

Войцех дождался, пока аспирантка у двери закрыла журнал, и повернулся к доске.

— Сегодня работаем с минимальной сценой.

Он написал крупно:

СТУДЕНТ РАЗБИЛ ЧАШКУ.

Почерк оказался красивым, старомодным, с длинными верхними штрихами. В аудитории зашуршали тетради. Я не стала доставать блокнот сразу; хотелось хотя бы пять минут посмотреть без профессиональной готовности схватить каждое слово за горло. Не вышло. На третьей секунде карандаш уже лежал в пальцах.

— Перед нами утверждение с выраженной агентной позицией, — продолжил Войцех. — Действующее лицо названо, действие оформлено как совершённое, объект повреждения указан. Внешне фраза проста. Юридически груба. Речевая грубость иногда полезна. В раннем протоколе, к примеру. На стадии фиксации.

Он провёл черту под «студент».

— Кто действует?

На первом ряду подняла руку девушка в бордовом свитере.

— Студент.

— Каким образом мы это знаем?

— Он стоит в позиции подлежащего.

— Мало.

Девушка покраснела, но не сбилась.

— Глагол переходный, объект выражен винительным, действие приписано субъекту.

— Уже лучше.

Войцех стёр фразу ладонью в перчатке для доски и написал новую:

ЧАШКА РАЗБИЛАСЬ.

— Что изменилось?

Парень у окна с камерой поднял глаза от экрана.

— Действующее лицо исчезло.

— Исчезло или снято?

— Снято.

— Кем?

Парень замялся.

— Разметкой?

— Формой.

Войцех произнёс это слово так, что оно легло на стол рядом с чашкой. Я поймала у себя раздражение от его удовольствия. Он умел делать власть очень чистой, без лишней мимики, одним переносом ударения.

— Форма не обязана лгать, — продолжил он. — Фраза «чашка разбилась» может быть истинной. Возможно, чашка действительно упала без участия человека. Вопрос не в истинности. Вопрос в распределении ответственности.

Он взял чашку двумя пальцами за ручку, поднял и поставил ближе к краю стола. Несколько аспирантов подались вперёд. Войцех не смотрел на них. Он смотрел на фразу.

— Предположим, в аудитории присутствует пострадавший объект, повреждение зафиксировано, источник звука отсутствует, видеозапись обрывается до момента контакта. Какую формулировку следует выбрать в предварительном отчёте?

Девушка в бордовом свитере снова подняла руку.

— «Чашка обнаружена разбитой».

— Безопасно. Слишком бедно.

— «На столе обнаружены фрагменты чашки»?

— Лучше для осмотра. Хуже для события.

С заднего ряда отозвался пожилой преподаватель:

— «Имело место разрушение предмета посуды».

В зале засмеялись. Войцех позволил смеху пройти и написал:

В ОТНОШЕНИИ ЧАШКИ ИМЕЛО МЕСТО НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ.

Тут уже засмеялись громче. Смех был студенческий, нервный, с облегчением: вот она, уродливая канцелярская фраза, можно над ней безопасно посмеяться. Я тоже чуть не улыбнулась. В районных судах такие конструкции цветут без всякой мистики.

Войцех взял указку.

— Смешно?

Зал стих.

— Почему?

Студенты молчали. Камера у окна продолжала писать преподавательскую зону; красный огонёк горел у самой линзы.

— Потому что фраза выглядит трусливой, — произнёс Войцех. — Синтаксис выдает желание отойти от действия. Ваше бытовое чувство справедливо. Но бытовое чувство не является методом.

Он постучал указкой по слову «отношении».

— Здесь нет лжи. Есть перенос внимания. С действующего лица на объект. С действия на состояние. С события на результат. В экспертной практике такие переносы применяются до установления источника воздействия.

Я подняла руку. Несколько человек обернулись.

— Яна Андреевна, — Войцех не удивился. — Вопрос?