Антон Абрамов – Первое лицо (страница 12)

— Но я видел, что вы отпустили, — парень с камерой оживился.

— Вы видели движение пальцев?

— Да.

— Можете подтвердить намерение?

Он замолчал.

— Вот здесь начинается работа, — Войцех повернулся к залу. — Бытовое обвинение любит намерение. Протокол любит видимое действие.

Я записала: протокол любит видимое действие. Сразу зачеркнула «любит». Слишком хорошее слово для предмета, который не должен ничего хотеть. Написала: протокол принимает видимое действие. Тоже скверно, но хотя бы без живой привычки у бумаги.

— Яна Андреевна, — обратился ко мне Войцех, — предложите формулировку для случая с отсутствием подтверждённого намерения.

Мне хотелось отказать. Гость не обязан участвовать в цирке с посудой. Но отказаться значило оставить сцену в его руках.

— «Роман Сергеевич Войцех удерживал чашку; после разжатия пальцев чашка упала и разбилась».

— Слишком много имени.

— Имя держит действующее лицо.

— Имя может перегрузить протокол.

— Удобная усталость у протокола.

Он проигнорировал укол.

— «После разжатия пальцев» — хорошая наблюдаемая формула. Но вы обходите глагол «отпустил». Почему?

Я открыла рот и закрыла. Вот это было неприятно. Он поймал меня там, где я сама не заметила.

Я действительно обошла «отпустил». Смягчила действие через часть тела, процесс, механику пальцев. Вернула субъекта именем, но сняла с него намерение. То есть сделала то же, за что нападала на их заключение, только с обратным знаком и из осторожности, которую сама бы назвала честностью.

Войцех дал паузе состояться. Не давил. Это раздражало сильнее.

— Потому что я не знаю, что вы хотели, — произнесла я наконец.

— Хорошо.

Он кивнул. Без победы. От этого проигрыш стал чище.

— Запишите, — обратился он к группе. — Внешний специалист сохраняет субъект, но снижает намеренность действия, поскольку источник намерения недоступен. Это профессионально. Уже ближе к методу.

Несколько карандашей зашуршали. Мне захотелось вырвать у них тетради. Глупое желание, очень человеческое; я оставила его при себе.

Дверь аудитории открылась. На пороге появилась Марта Лисицкая, в синем костюме под расстёгнутой курткой, с пачкой медицинских бланков в руке. Она окинула взглядом осколки у кафедры, Войцеха, студентов.

— Опять посуду переводите?

Кто-то на заднем ряду прыснул. Войцех поднял осколок ручки двумя пальцами.

— Практикум.

— У нас в процедурной тоже практикум, только чашки целые нужны.

— Марта Викторовна, занятие идёт.

— А у меня Тронин проснулся.

Слова не были громкими, но аудитория сразу потеряла учебный вид. Девушка в бордовом свитере перестала писать. Рябинин в комнате отсутствовал, но я вдруг ясно представила, как он поставил бы стакан и пошёл бы первым.

Я поднялась.

— Что с ним?

— Зовёт.

— Меня?

Марта посмотрела на Войцеха, затем на меня.

— Фамилию повторяет. Остальное комкает.

Войцех положил осколок на блюдце.

— Пациенту противопоказана речевая нагрузка.

— Пациент уже нагрузился без вашего разрешения.

Она стояла у двери без кафедральной вежливости, и от этого в аудитории сделалось легче дышать. Я собрала блокнот. Войцех не остановил меня, только произнёс вслед:

— Яна Андреевна, в вашем протоколе по чашке субъект сохранён, но действие ослаблено. Запомните это.

Я остановилась в проходе.

— Запомню.

И пошла за Мартой.

В коридоре она сразу ускорила шаг. Я едва поспевала.

— Он правда зовёт?

— Он не зовёт как нормальные люди. У него изо рта каша с костями. Но вашу фамилию я разобрала.

— Почему Войцеха не позвали?

— А зачем? Чтобы он объяснил Павлу Андреевичу, что тот сам себя неправильно формулирует?

Мы свернули к лестнице. Марта шла вниз через ступеньку. У меня в пальцах всё ещё был карандаш; я не помнила, как вынесла его из аудитории. На грифеле осталась белая пыль от страницы.

— Вы видели его ночью? После укола?

— Видела.

— Он говорил?

— Два раза. Один раз про холод. Второй раз вашу фамилию. Без окончания.

Я остановилась на площадке между этажами.

— Вы слышали «сохран...»?

— Да.

— Может быть «сохранена»?

Марта повернулась, поджала папку с бланками под мышку.

— Может. А может, «сохранить». А может, «сохранность». Вы же у нас по этим штукам, вот и не додумывайте за больного.

Попала. Чисто, без семинара, без доски. Гуров утром говорил то же самое другими словами, Войцех только что показал на чашке. Я хотела вернуть субъект туда, где его украли, и из-за этого уже начинала подставлять под обрыв удобный конец.

Марта смотрела на меня снизу вверх, со ступеньки.

— Идёте?