Антон Абрамов – Первое лицо (страница 13)

Я кивнула.

Мы спустились ещё на два пролёта. У выхода из старого крыла я машинально открыла блокнот, чтобы проверить записи по семинару. На последней строке стояло:

Роман Сергеевич Войцех удерживал чашку; после разжатия пальцев чашка упала и разбилась.

Ниже, в углу, я добавила коротко, без вывода:

Я тоже ослабила действие.

Марта уже толкнула дверь в переход.

— Резник, шевелитесь.

Я закрыла блокнот и пошла следом.

Глава пятая. Акустическая камера

К палате Тронина мы шли так быстро, что Марта на поворотах придерживала папку с бланками локтем, а я несколько раз задевала плечом стену. В старом крыле после семинара ещё звенели голоса студентов; за дверью аудитории кто-то собирал осколки чашки в картонную коробку, и этот мелкий стук тянулся за нами по лестнице, пока его перекрыл звук лифта.

— Он один? — спросила я.

— Сестра у поста. Рябинин уже там.

— Откуда он узнал?

— У него уши по всему корпусу. Или нервы хорошие. Разницы для нас мало.

Марта свернула в переход к медико-речевой части. Дневной Лог-17 за стеклом выглядел беднее ночного: те же корпуса, тот же снег на крышах, трубы котельной, узкая дорога к шлагбауму, но без темноты всё стало канцелярским, как приложение к смете. Внизу у служебного входа двое мужчин грузили в сани ящики с овощами; один поскользнулся, выругался, второй поддержал его за рукав. Простое движение, без протокола. Я успела позавидовать обоим.

У палаты стоял Рябинин. В руке он держал бумажный стаканчик, уже смятый по краю. Увидев Марту, он оттолкнулся от стены.

— Что у нас?

— У нас Павел Андреевич решил поговорить, — отозвалась она. — Как умеет.

— Врача звали?

— Врач сейчас будет писать, почему вчера уже всё написал. Заходите.

В палате свет был приглушён. Тронин лежал выше, изголовье подняли; на шее проступили сухожилия, губы стали светлее, глаза держались открытыми. Он увидел меня сразу. Не узнал — это было бы слишком простое слово. Скорее, сопоставил.

— Резник, — выговорил он.

Я подошла ближе. Блокнот доставать не стала, хотя пальцы сами искали карандаш в кармане.

— Я здесь.

На мониторе цифры сдвинулись, Марта бросила на них короткий взгляд.

— Резник...

— Что Резник?

Он сглотнул. Движение прошло с болью; Лисицкая чуть наклонилась, готовая вмешаться.

— Ф... четыре.

Рябинин поднял голову.

— Фонетика четыре? Камера?

Тронин закрыл глаза. На лбу выступили мелкие складки, рот пытался собрать новое слово.

— Лента.

— Что с лентой? — я наклонилась ниже.

— До... конца...

Марта сжала край одеяла.

— Павел Андреевич, не надо рвать горло.

Он открыл глаза на неё. Взгляд был ясный, сердитый; в нём ещё оставался человек, которого раздражает забота в неправильную минуту.

— До конца... нельзя.

— Слушать нельзя? — уточнила я.

Пауза. Ответа не было. Он просто перестал держать фразу, как удерживают тяжёлую дверь. Марта шагнула к капельнице.

— Всё. На сегодня концерт окончен.

— Ф-4 — это камера? — спросила я у Рябинина.

— Акустическая. Там его нашли.

— Камера опечатана?

— Бумагой. Замок остался у техника.

Марта уже меняла положение трубки у запястья Тронина.

— Савельев сейчас на смене, — бросила она. — Если пойдёте, идите втроём. Он Рябинина пускает через раз, меня — когда я кричу, вас — только если рядом кто-нибудь с ключами и совестью.

— У Савельева есть совесть? — уточнил Рябинин.

— У него ключи. Не жадничайте.

Через пять минут мы вышли из медико-речевой части: я, Рябинин и Марта, которая сняла халат, накинула куртку и забрала у поста связку внутренних пропусков. Она шла впереди, словно знала все боковые ходы и каждый из них уже когда-то ругала. На лестнице Рябинин протянул мне сложенный лист.

— Копия первичного осмотра камеры. Только не смейтесь.

— Я после семинара Войцеха по чашке. Смеяться нечем.

Лист был короткий. «Акустическая камера № 4 обнаружена замкнутой. Внутри находился П. А. Тронин. Магнитофонная запись была произведена. Следы борьбы отсутствуют. Техническое повреждение замка не подтверждено».

— Опять само, — проговорила я.

Рябинин кивнул.

— Камера обнаружена. Запись произведена. Повреждение не подтверждено. Все при деле, людей нет.

Я вернула лист. На этот раз не стала добавлять ничего удачного. Слишком легко было превратить ужас Тронина в фразу, удобную для блокнота.

Корпус фонетики стоял за главным зданием, ближе к склону. К нему вёл крытый переход с матовыми стёклами; вдоль стен висели старые фотографии экспедиций: люди с магнитофонами на деревянных столах, женщины в платках у низких домов, мальчик возле колодца, мужчина с блокнотом на фоне реки. Под снимками были шифры, места, годы. Многие названия я видела впервые. Некоторые, вероятно, уже существовали только здесь, под стеклом, в подписи мелким шрифтом.

У входа в корпус фонетики Марта приложила пропуск к считывателю. Дверь осталась закрытой. Она приложила ещё раз, медленнее. Красная лампочка сохранила цвет.

— Вот сучий праздник, — выдохнула она и постучала кулаком по стеклу.

За дверью появился мужчина лет шестидесяти, низкий, плотный, в рабочем халате поверх свитера. Волосы торчали по бокам, на переносице сидели очки с одной залепленной дужкой. Он посмотрел на нас, поднял руку с ключом и очень ясно показал: ждите.

Марта наклонилась к считывателю.

— Савельев, если вы сейчас начнёте оформлять наш приход через журнал, я вам сама давление померю, и вам результат не понравится.

Дверь открылась.