Антон Абрамов – Первое лицо (страница 15)

— Это чей? — я указала на пакет.

— Из мусорного ведра, — ответил Савельев. — Внутри камеры стоял. Криминалисты забрали, вернули как бытовой.

— Отпечатки?

— Смотрите заключение.

Рябинин ответил вместо него:

— Только Тронин. И ещё смазанные, непригодные.

— Удобное слово, — пробормотала Марта.

Савельев открыл маленький шкаф у стены. Там лежали одноразовые накладки на наушники, перчатки, пустые коробки для катушек. Он взял перчатки, протянул мне.

— Ленту слушать через пульт. В камере — только визуально.

— Тронин просил про ленту.

— Он просил вас. Лента ничего не просила.

Марта глянула на него с интересом.

— Семён Палыч, вы сегодня в ударе.

— Вы меня довели.

Мы перешли в операторскую. Там было светлее и теснее: пульт, два монитора, катушечный блок дубля, цифровой рекордер, журнал в твёрдой обложке, телефон внутренней связи. На стене висела схема камер с лампочками состояния. У Ф-4 горела жёлтая.

Савельев вставил ключ в блокиратор, снял защитную крышку с кнопок.

— Запись помечена пустой. Слушать можно фрагментами. До красной метки не доводить.

— Красная метка где? — спросила я.

— Услышите щелчок таймера на двадцать третьей минуте. Дальше материал закрыт.

— Если запись пустая, что там закрывать?

Он поставил катушку на ось.

— Вот и спросите у тех, кто пометил.

Рябинин встал у журнала, но Савельев накрыл его ладонью.

— Сначала прослушивание. У меня допуск на одно действие за раз.

— Это правило?

— Это опыт.

Я надела наушники. Пластик был холодный, дуга давила на макушку. Савельев включил воспроизведение. В наушниках пошёл технический шум ленты; я тут же мысленно остановила готовое слово. Просто шум. Шорох механики, лёгкие щелчки на стыках, электрическое шипение, провалы. Голоса не было.

На первой минуте я услышала движение стула. Или решила, что услышала. На третьей — короткий удар, похожий на кабель о ножку стола. На пятой — собственное дыхание стало мешать, и я сняла один наушник.

— Там ничего, — произнёс Рябинин.

— Рано.

Я вернула наушник.

Седьмая минута. Десятая. Четырнадцатая. Время на счётчике двигалось цифрами; лента шла через головку, правая катушка набирала витки. Я записывала: шум, стул?, кабель?, пауза. На шестнадцатой минуте пальцы добавили: «громкость увеличена». Я посмотрела на строку и почувствовала досаду. Громкость увеличила я. Аппарат, режим и обстановка служили прикрытием.

Я зачеркнула пассив одной линией и написала рядом:

я увеличила громкость.

Марта стояла за моей спиной. Не знаю, видела ли она запись; ладонь её легла на спинку моего стула.

— Что?

— Ничего. Слушаю.

Семнадцатая минута дала короткий провал, затем тонкий звук на границе слышимости: не слово, скорее начало имени, детский слог, вытянутый и сразу обрезанный. Я подняла руку, останавливая остальных.

— Назад на десять секунд.

Савельев перемотал. Снова шум, щелчок, провал. Слог исчез.

— Ещё раз.

Он перемотал.

На этот раз я услышала только кабельный треск.

— Что там? — Рябинин наклонился.

— Не уверена.

— Голос?

— Обрыв.

— Чей?

Я сняла наушники. После них операторская казалась слишком громкой: ключи у Савельева, бумага под локтем Рябинина, Марта у двери, лифт где-то в корпусе.

— Нельзя утверждать.

Савельев посмотрел на меня с первым подобием уважения.

— Правильный ответ для этого места.

— Не радуйтесь.

— Я не радуюсь. Я старый.

Он включил ленту дальше. Девятнадцатая минута. Двадцатая. Двадцать первая. На двадцать второй минуте в шуме появился другой слой — низкое дрожание, будто рядом работал мотор. Савельев нахмурился и убавил громкость сам.

— Этого быть не должно.

— Что это? — спросила Марта.

— Не камера. Внешняя линия.

— Записалась через пульт?

— Или пришла из дубля.

Счётчик подошёл к двадцать третьей минуте. В наушниках щёлкнул таймер. Савельев выключил воспроизведение быстрее, чем я успела попросить.

— Всё.

— Ещё секунда.

— Красная метка.

— Тронин говорил «до конца нельзя». Он мог иметь в виду именно это.