Антон Абрамов – Первое лицо (страница 17)
— Руки бы оторвать.
— Когда это сделали? — спросила я.
Техник смотрел на провода так, будто схему щитка помнил с закрытыми глазами и сейчас увидел лишнюю линию в знакомом чертеже.
— После последней проверки. Вчера в восемнадцать тридцать кнопка работала.
— Кто заходил после?
— Журнал.
— Покажете.
— Да.
Он ответил сразу. Спор исчез.
Я стояла у двери камеры и смотрела на кнопку. Простая аварийная кнопка, маленькая, дешёвая, с белой лентой внутри щитка. Здесь хватало дешёвой детали: человек в комнате нажимал бы на неё, а вызов не ушёл бы дальше стены.
— Вот теперь у нас есть событие, — проговорил Рябинин.
Марта повернулась к нему.
— У вас. У него оно было ночью.
Никто ей не ответил. Савельев снял щиток полностью, положил на стол, достал из кармана пакет для мелких деталей. Рябинин позвонил кому-то из районного отдела, требуя криминалиста с допуском и нормального фотоаппарата. Марта ушла к двери, чтобы предупредить пост медчасти. Я осталась возле кнопки.
На полу под ней, в узкой щели между панелью и стеной, лежал маленький кусок белой изоленты. Я присела, посмотрела ближе, но руками трогать не стала.
— Семён Павлович.
Савельев подошёл, крякнул, наклонился. Увидел.
— Это не моё.
— У вас бывает другая?
— У меня синяя.
Рябинин прикрыл телефон ладонью.
— Не трогать.
— Я и не трогаю.
Я выпрямилась. В блокноте на странице прослушивания остались две строки рядом: «громкость увеличена» и «я увеличила громкость». Первая была зачёркнута, вторая выглядела некрасиво, с рваным нажимом, зато держалась за меня крепче.
В тамбуре Савельев снова закрыл камеру. Сначала внутренняя дверь, затем внешняя. Ключ повернулся в фиксаторе, на схеме в операторской лампа Ф-4 сменила цвет. Я попросила открыть изнутри. Он без слова впустил меня обратно в камеру, вышел в тамбур и закрыл фиксатор.
Я нажала внутреннюю ручку. Она подалась на сантиметр и остановилась. Нажала кнопку аварийного вызова, уже зная результат. Ничего.
За стеклом операторского окна стояли Рябинин, Марта и Савельев. Их рты двигались, но из камеры звука не было. Я подняла руку, показывая, что достаточно. Савельев снял фиксатор.
Дверь открылась.
Я вышла в тамбур и вернула ему наушники. Пластик был тёплым от ладоней. Савельев снова протянул бумажную ленту через дверь Ф-4, прижал печать. Оттиск съехал в сторону. Он выругался и поставил второй.
Глава шестая. Голос информанта
Савельев оформлял повторную пломбу на Ф-4 дольше, чем Рябинин разговаривал с районным отделом. На столе в операторской лежали пакет с кусочком белой изоленты, снятая крышка аварийной кнопки, журнал входов, копия разрешения, мои наушники и две перчатки, которые я сняла слишком рано и теперь не знала, куда деть. Техник выдал мне новый пакет для перчаток, подписал его своим кривым почерком и сунул в отдельный лоток.
— Всё через лоток, — буркнул он. — Иначе режим ест меня с костями.
— Ест или оформляет?
— Сначала оформляет.
Марта ушла в медчасть проверить Тронина. Рябинин спорил по внутреннему телефону, требуя криминалиста с допуском, и всё время поворачивался к журналу, будто тот мог исчезнуть со стола, пока он отвернулся. Савельев, напротив, смотрел на аппаратуру. В его внимании к вещам было что-то успокаивающее: у ключа есть бородка, у провода — клемма, у катушки — сторона. Никакой метафизики, только крепёж и схема.
— Обрыв на семнадцатой минуте можно поднять? — спросила я.
— Можно поднять, можно испортить, можно получить выговор. Три разные работы.
— Мне нужна первая.
— Всем нужна первая.
Он сел к пульту, поставил локти на край стола и открыл на мониторе цифровой дубль ленты. На экране появилась дорожка: светлая линия, сжатая в рваные сгустки, отметки времени, красная вертикаль на двадцать третьей минуте. Слева в маленьком окне было написано: Ф-4/ПАТ/ночн./внутр. копия.
— До красной метки, — напомнил Савельев. — Дальше без отдельной подписи.
— А если обрыв до неё?
— Тогда слушаем и морщимся.
Он выделил фрагмент с шестнадцатой минуты сорок секунд до семнадцатой десять. В наушниках снова пошёл шум ленты, щелчок, провал, короткий тон на границе слышимости. Я подняла руку. Савельев остановил.
— Вот здесь.
— Я вижу выброс.
— Это голос?
— Это кусок чего-то, что когда-то могло быть голосом.
— Мужской? Женский? Детский?
Он покосился на меня.
— Если бы я знал, у меня была бы другая зарплата.
Рябинин закончил разговор, подошёл к нам и опёрся ладонями о спинку соседнего стула.
— Можно сравнить с базой?
Савельев издал звук, который у техников заменяет лекцию о глупости начальства, плохих кабелях и недостатке времени.
— С какой базой? У нас тут голоса с шестьдесят второго года. Катушки, кассеты, цифра, полевые дубли, учебные нарезки, мёртвые форматы. Сравнить можно хоть с хором райисполкома.
— Служебные контрольные фонограммы, — уточнила я. — Ф-4 настраивали на каком материале?
Он перестал ворчать. Это был хороший признак.
— Умная. Неприятно.
— Я по работе.
— Все по работе, а страдаю я.
Он открыл шкаф под пультом, достал папку с распечатками и пролистал до листа, где стояли даты проверок. Под последней записью была строка: «контрольный материал: ИНФ/У-Р/17, копия В». Напротив — подпись Савельева.
— ИНФ — информантский фонд? — спросила я.
— Да.
Рябинин заглянул через моё плечо.
— У-Р?