Антон Абрамов – Первое лицо (страница 18)

— Усть-Речь, — ответил Савельев. — Старый полевой фонд. Его держат для контрольных шипящих и долгих гласных. Материал живучий, техника его понимает.

— Кто выдавал?

— Архив.

— Гуров?

— Через Гурова.

Савельев снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

— Лев Матвеевич? Фонетика. По Ф-4 контрольная У-Р семнадцать. Резник спрашивает. Да, та самая. Нет, руками не трогает. Пока.

Он положил трубку.

— Идёт.

Гуров пришёл через восемь минут. За это время Рябинин успел дважды открыть журнал, Савельев дважды его закрыть, а я — переписать в блокнот техническую строку про ИНФ/У-Р/17. В графе «возможная связь» я поставила тире. Хотелось поставить вопросительный знак, но их у меня за день стало слишком много.

Гуров появился без пальто, с серой папкой и коробкой для катушки. Он поздоровался с Рябининым, кивнул Савельеву и остановился возле меня.

— Вы быстро дошли до старого фонда.

— К ней привёл материал.

— Так лучше.

— Контрольный материал можно прослушать фрагментарно, — решил он. — Без полного шифра в выписке. Без копирования. Без произнесения фрагментов красной группы.

— Мне нужно сравнить обрыв.

— Сравните слухом. Письменно — только смысловые пометы.

Он поставил коробку на стол. На крышке был старый шифр, несколько раз переклеенный: ИНФ/У-Р/17-КВ. Сбоку карандашом приписали: «жен., 30–35; полевая проба; дети в помещении». Последняя часть была обведена красным.

— Дети? — Рябинин поднял голову.

— Фонд старый, условия записи полевые, — отозвался Гуров. — Стандарты тогда были иными.

— Дети в помещении — это помеха?

— Иногда источник.

Он сам понял, что выдал лишнее, закрыл коробку ладонью и передал её Савельеву.

Савельев поставил катушку на отдельный блок, проверил натяжение, дал мне другие наушники. Эти были легче, с треснутой дугой, перемотанной чёрной лентой. Я села. Гуров придвинул стул сбоку, Рябинин остался за моей спиной. Савельев включил воспроизведение.

Сначала шёл мужской голос полевого работника: возраст, место, дата, номер информанта. Часть слов была заглушена технической помехой, часть Гуров велел пропустить. Женщина отвечала односложно. Голос низкий, грудной, с мягким южным смещением гласных; от таких голосов в протоколах часто остаётся половина: расшифровщик пишет «нрзб.» там, где просто ленится привыкнуть к человеку.

— Повторите ряд, — попросил полевой работник в записи. — Дом. Дома. Домом. В доме.

Женщина повторила. Затем ещё раз, медленнее. За дальним слоем послышался детский шорох, короткий писк, движение по полу.

— Посторонний, — отметил Савельев рядом с пультом.

Я подняла палец: слушаю.

Полевой работник попросил следующий ряд. Женщина начала, сбилась, засмеялась коротко, без веселья, скорее от усталости.

— Не сюда, — произнесла она в сторону. — Стой там.

Детский голос ответил так тихо, что я разобрала только конец вопроса: «...где?»

Женщина, уже не в микрофон, ближе к комнате, чем к записи, выговорила:

— Я у себя есть.

Я записала услышанное автоматически. Не подчёркивая. Без знака.

Полевой работник в записи кашлянул и вернул её к ряду: дом, дома, домом, в доме. Женщина повторила. Ребёнок больше в фрагмент не вошёл.

Савельев остановил катушку.

— Оно?

Я попросила вернуть на пять секунд. Он вернул. Снова: детский обрыв, женская фраза, уход обратно к упражнению. Я сняла наушники.

— Не похоже на фрагмент из Ф-4.

— По спектру тоже, — Савельев указал на экран. — Там обрыв тоньше. Здесь полная фраза в комнате.

— Но линия могла подтянуть кусок контрольной фонограммы?

— Если блок глючил, мог подтянуть технический след. Полную реплику — нет.

Гуров протянул руку к коробке.

— Значит, контрольный фонд не даёт прямого совпадения.

— Прямого — нет, — подтвердила я.

Рябинин присел на край стола, за что Савельев сразу шикнул.

— А сама фраза что значит?

Я посмотрела на свои записи. Четыре слова. Бытовая реплика, произнесённая в сторону ребёнка, вне упражнения. В транскрипции она выглядела чужеродно рядом с падежным рядом, как крошка хлеба на судебном постановлении.

— Некорректная рефлексивная конструкция, — ответила я. — Похоже на домашний оборот. Возможно, локальное. Контекст бытовой. К материалу контроля относится слабо.

— То есть мусор?

— Побочная реплика.

Гуров смотрел на мой блокнот. Я прикрыла страницу ладонью, сама не поняв зачем.

— Побочные реплики иногда сохраняют больше, чем ряд, — произнёс он.

— А иногда мешают, — возразила я.

— Да.

Он согласился без спора. Меня опять это задело.

Савельев перемотал катушку к началу фрагмента и включил фрагмент через колонку, без наушников, очень тихо. В операторской звук стал площе: женская реплика ушла глубже, полевой работник выделился резче, детский обрыв смешался с техническим слоем. Те же слова прозвучали короче, суше.

Я не узнала ничего. Это надо честно записать, хотя честность здесь звучит глупо: узнавать было нечего. Моя мать погибла, когда я была маленькой; голосов в памяти от того времени осталось мало, и все они давно перемешались с посторонними записями, судебными кассетами, старым видео, где родственники говорят громче, чем нужно, так как камера кажется им глухой. Женщина на ленте была информанткой из Усть-Речи. Код, возраст, полевая проба. Всё.

Под языком стянуло, как перед трудным словом. Я решила, что это от наушников и усталости.

— Переписывать? — спросил Савельев.

— Фрагмент ряда — да. Побочную реплику можно отметить как нерелевантную.

Рябинин посмотрел на меня.

— Вы уверены?

— Для сравнения с Ф-4 она ничего не даёт.