Антон Абрамов – Первое лицо (страница 20)

Лисицкая приложила карту к замку. Палата открылась.

Тронин лежал выше, чем ночью. Под спину подложили две подушки, к левой кисти добавили мягкую повязку, трубку датчика закрепили ближе к запястью. На столике стоял стакан с трубочкой, рядом — салфетка, сложенная квадратом. Его глаза были открыты. Усталость сделала взгляд тяжелее, но узнавание пришло сразу.

— Резник, — произнёс он.

— Я здесь.

Лисицкая поставила стул справа от кровати, второй придвинула мне. Села сама, но не у изголовья, а сбоку, чтобы видеть и монитор, и мои руки. Дверь осталась приоткрыта; за ней Рябинин, видимо, стоял неподвижно, потому что пол в коридоре не скрипнул.

Я положила на одеяло две карточки: «да» и «нет». Затем подумала, убрала «нет» обратно в папку. С Никиной историей я ещё не столкнулась, но уже успела понять: некоторые слова здесь нельзя класть перед человеком без проверки, как скальпель на край стола.

Вместо этого положила карточки: «можно» и «хватит».

— Павел Андреевич, если нужно остановиться, коснитесь «хватит». Если можно продолжать — «можно». Говорить не обязательно.

Он посмотрел на карточки. Правая рука двинулась медленно; пальцы коснулись «можно». Лисицкая выдохнула через нос.

— Начали.

Я убрала обе карточки к краю одеяла и положила перед ним первую пару.

КТО?

КОГО?

— Я буду задавать простые вопросы. Вы можете указать карточку. Без слов.

Он моргнул. Согласие или усталость — по одному движению века не определить. Я решила не записывать.

— Павел Андреевич, кого нашли в камере?

Пальцы двинулись к «кого». Коснулись края, задержались. Я отметила: быстро, без скачка на мониторе.

— Хорошо.

Лисицкая напрягла плечи, но вмешиваться не стала.

Я положила следующую карточку:

КТО?

— Кто был в камере?

Пальцы поднялись и зависли над одеялом. Тронин смотрел на карточку, словно буквы на ней были слишком яркими. На мониторе пульс пошёл выше. Он попытался сдвинуть руку, но пальцы согнулись и упёрлись в ткань.

— Снимаем, — резко произнесла Лисицкая.

Я убрала «кто». Пульс держался высоким ещё несколько секунд, затем снизился. Тронин закрыл глаза.

— Павел Андреевич, отдых.

Лисицкая поднесла трубочку к его губам. Он сделал маленький глоток, отвернулся. Я сидела с карточкой «кто» в руке и чувствовала, как простой школьный вопрос нагревается между пальцами сильнее любого термина.

Кого нашли — можно.

Кто был — нельзя.

Я записала это без вывода, двумя строками.

После паузы Тронин открыл глаза.

— Продолжим? — спросила я и показала «можно» рядом с «хватит».

Он коснулся «можно».

Следующая проба была мягче. Я положила три карточки:

ПАВЕЛ ТРОНИН

ОН

Я

— Выберите, как сейчас безопаснее назвать человека в палате.

Лисицкая тихо щёлкнула языком, но промолчала.

Тронин посмотрел на «Павел Тронин». Пальцы коснулись карточки. Затем перешли к «он», задержались. Карточка «я» лежала ближе остальных. Он на неё даже не взглянул. Или взглянул так быстро, что я не успела заметить.

— Можно выбрать две, — добавила я.

Он снова коснулся «Павел Тронин» и «он». «Я» осталась на месте.

— Павел Андреевич, а если я скажу: «Яна здесь»?

Его взгляд перешёл ко мне. Спокойнее.

— Верно? — я положила «да» и «хватит».

Он коснулся «да».

— Если я скажу: «Марта здесь»?

Коснулся «да».

Лисицкая буркнула:

— Вот уж радость.

— Если сказать: «Павел здесь»?

Он коснулся «да». Слабее.

— Если сказать: «я здесь»?

Пальцы дёрнулись. Не к карточке. К себе, к груди, но движение распалось на середине. Он втянул воздух, рот открылся, и я увидела, как фраза пытается пройти там, где для неё перекрыли выход. Лисицкая уже стояла.

— Всё.

— Он сам начал движение.

— Да, и дальше начнётся то же, что ночью. Убирайте.

Я убрала карточки. Внутри поднялась злость — не на Лисицкую, на ограничение, на врачебную правоту, на то, что каждая честная проверка становилась жестокостью раньше, чем давала ответ.

Тронин вдруг поднял руку и стукнул пальцем по одеялу. Раз. Второй. Третий. Лисицкая наклонилась.

— Что?

Он снова стукнул, затем посмотрел на лист у меня на коленях.

— Писать? — спросила я.

Его пальцы снова ударили по одеялу. Раз.

Лисицкая сняла с моего листа пустую верхнюю карточку и положила на пластиковую подложку. Карандаш она дала ему сама, вставив между пальцами так бережно, как вставляют ложку человеку после тяжёлой операции.

— Коротко, — предупредила она. — Без подвигов.