Антон Абрамов – Первое лицо (страница 19)

— А для Тронина?

— Пока тоже.

Слово «пока» вышло само. Я оставила его без правки.

Гуров открыл серую папку, вынул карточку с полями для внешнего специалиста и придвинул ко мне. Вверху стояло: «ИНФ/У-Р/17-КВ. Прослушивание фрагментарное». Ниже: «Замечания». Я взяла архивный карандаш.

В строку фрагмента внесла: «падежный ряд: дом — дома — домом — в доме; артикуляция устойчива; посторонние шумы; побочная реплика информанта вне задания». Рядом поставила скобку, вынесла реплику в примечание, после паузы добавила:

быт.; рефл. оборот неясен; для сравнения с Ф-4 значения не имеет

Карандаш оставил серый след. Фраза вышла меньше остальных строк. Так бывает, когда рука сама решает понизить важность материала.

— Можно? — Гуров протянул ладонь.

Я передала карточку. Он прочёл мои пометы. На слове «быт.» задержался, но замечания не сделал. Вернул карточку в папку.

— Старый фонд всегда рассыпается на такие вещи, — проговорил Савельев, снимая катушку. — Им одно слово надо, а им в комнате дети, печка, куры, сосед пришёл, трактор завёлся. Научный материал, ага.

— Печка и трактор в ваш протокол не попадают, — заметил Рябинин.

— И слава богу. У меня шкафы и так трещат.

— Трещат шкафы, а выбрасывают людей, — Марта вошла без стука.

Она вернулась из медчасти, в куртке, с медицинской папкой под мышкой. Савельев поднял глаза к потолку.

— Вас кто пустил?

— Дверь. Павел Андреевич заснул. Дышит сам. Вы тут что нашли?

— Побочную реплику, — ответил Рябинин.

— Денег за неё дадут?

— В этом учреждении за побочное обычно платит пациент, — буркнул Савельев.

Марта подошла к столу, наклонилась к карточке, но Гуров уже закрыл папку.

— Секреты?

— Чужой фонд.

— У вас все фонды чьи-нибудь. Только на ярлыках это плохо видно.

Она бросила это без нажима и занялась стаканчиком у пульта: нашла в нём засохший чайный пакетик, поморщилась, выбросила. Гуров не ответил. Савельев убрал катушку в коробку, зафиксировал край ленты бумажной полосой, поставил подпись на наклейке.

— Сравнение с Ф-4 не подтвердилось, — подвёл он. — Можете так писать.

— Я так и напишу, — отозвался Рябинин. — Только с проводами мне тоже надо писать.

— Пишите. Провода реальные.

— Благословение техника получено.

— Не ёрничайте над проводами.

Мне выдали лист возврата. Я расписалась в графе внешнего прослушивания. Гуров забрал папку и коробку. На боковой стороне коробки, под старым шифром, я заметила ещё одну наклейку, частично закрытую серой полосой. На ней оставались две буквы и точка:

Л. Р.

Я успела посмотреть, но смысла не возникло. В архивах инициалы попадаются чаще имён; Л. Р. могла быть информанткой, полевым сотрудником, регистратором, кем угодно из старого фонда. Я даже не записала. В тот момент важнее были провода, журнал и лента Ф-4.

Гуров убрал коробку в серый переносной контейнер. Замок щёлкнул. Савельев вернул ключ в шкаф. Марта потребовала у него нормальный чай для медчасти, получила вместо ответа пакет с одноразовыми накладками для наушников и обозвала это издевательством над больными.

Я стояла у пульта и смотрела на карточку с собственной пометой, пока Гуров не вложил её в папку.

быт.; рефл. оборот неясен; для сравнения с Ф-4 значения не имеет

Он завязал папку. Дурацкий узел скособочился; Гуров с досадой развязал его и затянул намертво.

Глава седьмая. Именительный отсутствует

Допуск к повторному разговору с Трониным оформляли через три подписи, две печати и короткую строку медицинского ограничения: «без провокации местоименной формы». Лисицкая прочитала строку вслух, ткнула ногтем в слово «провокации» и посмотрела на меня поверх листа.

— Это про вас.

— Про меня обычно пишут длиннее.

— Я им сократила.

Она сидела за сестринским постом, заполняла температурные листы и одновременно следила за дверью палаты, монитором в углу экрана, медсестрой у процедурной и мной. На столе у неё стояла кружка с остывшим чаем, рядом лежали ножницы, рулон пластыря, пачка марлевых салфеток и ручка с треснувшим корпусом. Вся её власть помещалась в этих предметах. На фоне кафедральных кабинетов это выглядело скромно; после палаты Тронина — надёжнее любых кабинетов.

— Я не буду просить его повторять «я», — произнесла я.

— Уже прогресс.

— Мне нужны карточки. Любые. Бумага, карандаш. И чтобы он мог отвечать движением.

— Он у нас не собака Павлова.

— Я тоже.

Лисицкая отложила температурный лист.

— Резник, я вас пущу. Но если он начнёт валиться, разговор закончится. Без споров, без ваших «ещё один вопрос». Услышали?

— Услышала.

— Хорошо. Рябинин под дверью. В палату не лезет. У него шаги тяжёлые.

— А у меня?

Она встала, взяла из шкафчика тонкую папку с картами для речевых проб и сунула мне.

— У вас карандаш громкий.

В папке лежали прямоугольные карточки из плотной бумаги: местоимения, простые глаголы, картинки с бытовыми действиями, вопросы крупным шрифтом. Кто? Кого? Кому? Чем? Где? Видимо, для обычных обследований после инсульта или травмы. Здесь они выглядели игрушками, занесёнными в комнату с плохим диагнозом.

Я выбрала несколько: «кто», «кого», «я», «вы», «он», «видел», «нашли», «камеру», «человек». Остальные вернула. Лисицкая выдала мне карандаш и лист без шифра.

— Семь минут.

— По часам?

— По нему.

Она кивнула на дверь палаты.

В коридоре сидел Рябинин, локти на коленях, пальцы сцеплены перед собой. Увидев карточки, он поднялся.

— Мне можно?

— Марта сказала, у вас шаги тяжёлые.

— У меня всё тяжёлое, кроме полномочий.

Он остался у двери. На стуле рядом лежала его папка с копией журнала Ф-4; угол страницы торчал наружу, и я видела строку с 01:32, где Савельев обнаружил камеру. Фиксатор, лента, обесточенная кнопка — всё это было уже событием с проводами, временем, вещами. Сейчас мне предстояло вернуться к человеку, у которого событие проходило через горло и не находило выхода.