Антон Абрамов – Первое лицо (страница 14)

— А я думал, вы по делу, — проворчал техник.

— Мы всегда по делу, когда без бахил.

— По делу ходят с бумагой.

Рябинин достал удостоверение.

— Бумага у меня.

— У вас прошлый раз тоже была. Следом режимный отдел меня полдня ел.

Я заметила, что Марта усмехнулась; слово из прошлой фразы техника она пропустила, но Рябинин поморщился. Я тоже отметила — не из-за грубости, из-за того, как быстро любая история здесь превращалась в чей-то внутренний ущерб.

— Павел Андреевич назвал Ф-4, — произнесла я. — И ленту.

Савельев перестал смотреть на Рябинина. Его глаза перешли на меня, затем на Марту.

— Он очнулся?

— Отвечает кусками, — буркнула она. — И хватит делать вид, что вы не знали.

Техник отступил в сторону.

— Руки от камеры. Ручки на месте. Кабели на месте. Журнал закрыт.

— Поняла, — ответила Марта. — Значит, ручки, кабели, журнал.

— Марта.

— Иду тихо.

Она прошла первой.

Внутри корпуса фонетики было тише, чем в остальных зданиях. Причина была в устройстве: толстые двери, тканевые панели на стенах, ковровые дорожки под ногами, таблички «ЗАПИСЬ» и «ВХОД ЗАКРЫТ» над небольшими лампами. На стеллажах за стеклом стояли коробки с катушками, кассетами, цилиндрами в картонных футлярах, пластиковыми контейнерами с цифровыми носителями. Возле одной двери висел лист: «Прослушивание материалов красного допуска только через дежурного оператора». Снизу кто-то карандашом приписал: «и через таблетку от головы». Подпись была вытерта.

Савельев заметил мой взгляд.

— Это Марта.

— Я грамотнее пишу, — отозвалась она.

— Вы громче пишете.

— Зато читают.

Он повёл нас по коридору к дальней секции. У двери с номером Ф-4 висела бумажная лента с печатью режима. Печать была целая, но над ручкой стояли следы от старых снятых лент, клей впитался в краску рваными прямоугольниками. На стене рядом — карточка помещения: «Акустическая камера № 4. Объём 18 м³. Допустимая речевая нагрузка: индивидуально. Запись: катушечный блок / цифровой дубль».

Рябинин показал Савельеву копию разрешения. Тот прочитал каждую строку, хотя наверняка знал текст заранее, снял бумажную ленту, положил её в прозрачный пакет и открыл дверь ключом. За первой дверью был узкий тамбур, за ним вторая дверь, толще, с резиновым уплотнителем и круглым смотровым стеклом. Внутренней ручки я не увидела.

— Изнутри открывается? — спросила я.

— При свободном внешнем фиксаторе, — ответил Савельев.

— А если фиксатор закрыт?

— Тогда ждёте оператора.

— Тронин мог открыть?

Техник повернул на меня глаза.

— При закрытом фиксаторе никто не открывает. Он для этого и фиксатор.

Рябинин указал на протокол.

— У них написано: «камера оказалась замкнутой».

— У них много что написано, — Савельев вставил второй ключ. — У меня замок закрыт ключом или открыт ключом. Остальное к Войцеху.

Марта фыркнула.

— Вот, Семён Палыч, умеете же говорить по-человечески.

— Я с утра ел.

— Значит, редко.

Он открыл вторую дверь. Мы вошли.

Камера была меньше, чем я ожидала. Стены покрывали тёмные клиновидные панели; потолок ниже обычного, свет из плоской лампы, стол у дальней стены, один стул, подставка под микрофон, стекло операторского окна, за которым виднелся пульт. На полу белели мелкие отметки от криминалистической разметки: место стула, положение тела, кабель, упавший карандаш. В углу стоял катушечный магнитофон на металлической стойке; левая катушка заполнена, правая приняла часть ленты. Лента была остановлена, закреплена бумажным флажком.

Я вошла на два шага и остановилась. Внутри звук менялся сразу. Дыхание становилось ближе к горлу, шаги не уходили в коридор, ткань пальто при движении давала короткий шорох и тут же обрывалась. Тело начинало считать себя громче. Я поняла, почему здесь легко потерять меру речевой нагрузки: каждое слово возвращалось к человеку без расстояния.

— Здесь он лежал? — спросила Марта.

Савельев указал на отметку возле стола.

— Тут. Головой к двери. Руки на груди. Стул сдвинут.

— Кровь?

— Нет.

— Следы борьбы?

— В протоколе читали.

— Я вас спрашиваю.

Техник помолчал. У него дёрнулась щека.

— Стул царапнул пол. Кабель был под ногой. На столе карточки. Больше ничего глазами не видел.

— Карточки где? — спросила я.

— Забрали.

— Кто?

Он посмотрел на Рябинина.

— Комиссия.

— Фамилии?

— Журнал.

— Вы же сами велели в него не лезть.

— Я велел вам.

Рябинин сделал шаг к операторскому окну.

— Журнал после осмотра.

Савельев щёлкнул языком, но спорить не стал.

Я подошла к столу. На поверхности оставались следы от разметочных наклеек и слабые графитовые точки, где кто-то, вероятно, фиксировал положение карточек до изъятия. У края лежал пластиковый стаканчик с крышкой, запакованный в пакет. На наклейке: «не относится». В районном следствии так часто пишут на самом полезном предмете.