Антон Абрамов – Первое лицо (страница 4)

Стасова слегка повернула ладонь на столе, и перепалка остановилась. Без стука, без повышения голоса. Просто все в комнате вспомнили, где сидит центр тяжести.

Мне положили перед собой тонкий комплект документов. На первой странице — «Предварительное заключение о речевом состоянии П. А. Тронина». Ниже: дата, время, гриф внутреннего пользования, список ответственных. Я пролистала быстро, как просматривают знакомое дело перед заседанием: заголовки, подписи, приложения, пустые графы, расхождения во времени. Документ был составлен тщательно. От такой тщательности хотелось открыть окно и вытряхнуть с пятого этажа все аккуратные формулировки.

— Вы уже беседовали с Павлом Андреевичем, — Стасова скрестила пальцы. — Нам нужно первичное впечатление.

— Он ориентирован. Понимает обращённую речь. Память сохранена частично или полностью, без материалов утверждать рано. Артикуляция рабочая, хотя голос повреждён. Основной сбой — местоименная позиция и агентность. Он системно обходит первое лицо и активный субъект.

Войцех сделал пометку.

— «Обходит» — разговорный глагол.

— Я даю первичное впечатление.

— Первичное впечатление тоже может быть точным.

— Может. Моё пока живое.

Рябинин кашлянул в кулак. Гуров поднял глаза с папки и впервые посмотрел на меня внимательно, без служебной рассеянности. Стасова не изменила позы.

— Живые формулировки ценны до момента внесения в протокол, — произнесла она. — Продолжайте.

Я открыла документ на третьей странице.

— В вашем заключении написано: «камера оказалась замкнута». Почему не «камера была закрыта снаружи»?

Войцех чуть наклонил голову.

— Поскольку факт закрытия снаружи требует установленного действующего лица.

— Механизм замка известен?

— Да.

— Камера могла замкнуться сама?

— Технически маловероятно.

— Значит, кто-то её закрыл.

— Это предположение.

— Это рабочая версия.

— Внешне близкие формулировки имеют разные последствия.

— Я заметила.

Стасова перевела взгляд на Войцеха. Он умолк, но ручка между пальцами стала вращаться быстрее.

Я продолжила читать вслух, выделяя строки карандашом.

— «Запись была произведена». Кем?

— Аппаратура находилась в штатном режиме, — ответил Войцех.

— Кто включил штатный режим?

— Дежурный протокол активируется по расписанию.

— Кто внёс расписание?

— Сектор протокольного сопровождения.

— Кто конкретно?

Войцех снял очки, протёр стекло салфеткой из внутреннего кармана. Движение было медленным, как просьба к комнате оценить мою настойчивость.

— Яна Андреевна, в предварительном заключении фиксируется состояние пациента, а не ход служебного расследования.

— Тогда зачем вы пишете о внешнем воздействии?

— Его документальное подтверждение отсутствует.

— Вы не указали ни одного действующего лица.

— Мы не имеем права указывать лицо без подтверждения.

— Вы составили текст, в котором подтверждение некуда поставить.

Пауза вышла длиннее допустимого для простой служебной встречи. За окном, в тёмном стекле, отражались наши силуэты за столом: Стасова в центре, Войцех с очками в руке, Гуров над папкой, Рябинин чуть в стороне, я напротив них с карандашом. Отражение дрожало от люминесцентной панели.

— Павел Андреевич превысил индивидуальную норму разбора, — Стасова взяла разговор обратно. — Это установлено его рабочими материалами. Он имел доступ к закрытой категории лица и дейксиса. Нарушение процедуры могло вызвать острый срыв субъектной маркировки.

— Могло?

— В настоящую минуту это наиболее экономное объяснение.

— Экономное — да.

Гуров тихо повернул кольцо папки. Щёлкнул замок.

— Павел Андреевич работал с опасными материалами, — вступил он. — Работал давно, часто небрежно, с той самоуверенностью, которую дают возраст и заслуги. Я говорю это без осуждения. Старые сотрудники хуже студентов соблюдают запреты.

— Он сам вызвал меня? — спросила я.

Гуров посмотрел на Стасову. Та не возразила.

— Его запрос зафиксирован за два дня до инцидента, — ответил Гуров. — Он просил внешнего специалиста по судебной транскрипции. Указал вашу фамилию.

— Почему мою?

— В запросе отсутствует мотивировка.

— Он меня знал?

— Судя по запросу, знал о вашей работе.

— О какой именно?

Гуров положил ладонь на папку, где, видимо, лежал этот самый запрос.

— Вы участвовали в ряде дел, связанных с речевыми записями при спорном источнике высказывания. Павел Андреевич мог читать ваши заключения.

Я занималась такими делами. Много. Слишком много для одного ответа. Записи из подъездов, машин, переговорных, кухонь, допросных комнат; голоса, перекрытые шумом; люди, которые через три месяца вдруг «не узнавали» собственные слова; эксперты, готовые услышать в паузе что угодно, если им правильно поставить вопрос. Моя фамилия могла попасть в институтские руки законно. В этом и была неприятность: самые опасные связи обычно выглядят законными.

— Покажите запрос.

Стасова кивнула Гурову. Он вынул один лист и передал мне через стол.

Запрос был короткий, на внутреннем бланке отдела лица и дейксиса. «Прошу привлечь к консультации Я. А. Резник, специалиста по судебной транскрипции и спорной атрибуции источника». Подпись Тронина. Дата. Время регистрации. В графе «основание» стоял прочерк.

Я провела пальцем по подписи, не касаясь чернил. Подпись была уверенная, широкая, с длинной петлёй в фамилии. Человек, который подписал этот запрос, ещё мог писать от себя.

— У вас есть его материалы за последние дни?

— Частично изъяты для внутренней проверки, — отозвался Войцех.

— Кем?