Антон Абрамов – Первое лицо (страница 3)
— Резник сохран...
Слово оборвалось. Монитор резко подал сигнал. Лисицкая закрыла мне обзор плечом, проверила датчик, нажала кнопку на панели, быстро велела Рябинину отойти к двери. Тронин втянул воздух, губы побелели. В палату заглянула медсестра; Лисицкая кинула ей короткую фразу про препарат и дозировку. Я отошла к стене, сжимая блокнот; край картонки впился в ладонь.
Через минуту цифры на мониторе вернулись к прежним значениям. Тронин лежал с закрытыми глазами. Лисицкая сняла перчатки, бросила их в контейнер и повернулась ко мне.
— Коридор.
Я подчинилась.
Свет в коридоре показался грубым. Я сняла халат, сложила его на стуле у поста. Пальцы не сразу разжались, ткань пришлось буквально вынуть из руки. Рябинин стоял рядом с автоматом для кофе; стаканчик в его ладони был пустым.
— Вы такое видели? — спросил он.
— Я видела афазии. Замены. Распад синтаксиса. Людей после травмы, которые называют себя по имени, путают «он» и «я», забывают глаголы, цепляются за местоимения как за поручень.
— И?
Я посмотрела на дверь палаты. За ней Лисицкая негромко разговаривала с медсестрой, понижая голос на каждой фразе, как будто громкость могла повредить человеку сильнее лекарства.
— Здесь он не путает. Он обходит.
Рябинин провёл ладонью по подбородку. Щетина шуршнула под пальцами.
— Мне нужно написать, что с ним произошло.
— Напишите, что требуется речевая экспертиза.
— Я уже писал. Институт вернул: «наблюдается самопроизвольное снижение субъектной маркировки вследствие превышения нормы». Красиво, правда? Только в суд с этим нельзя. В морг тоже.
Дверь палаты была закрыта, но голос Тронина донёсся в щель у косяка. Тихий, изношенный, уже без усилия к нам обратиться. Он повторял одну фразу, словно организм нашёл единственный доступный путь для жалобы.
— Телу холодно.
Рябинин замер. Лисицкая внутри что-то уронила в металлический лоток.
— Телу холодно.
Я открыла блокнот на чистой странице. Рука дрожала от усталости, злости, дороги, от того, что во мне наконец сдвинулось профессиональное упрямство и стало чем-то хуже. Я написала первую строку для себя, на полях, без номера дела:
Павел Тронин не говорит от первого лица.
Посмотрела на неё и сразу зачеркнула. Слишком чисто. Слишком похоже на заключение, которое можно вложить в папку и забыть до следующей комиссии.
Ниже я написала иначе:
У Павла Тронина украли возможность сказать «я».
Глава вторая. Несчастный случай
Кофейный автомат у сестринского поста выдавал кипяток, коричневую пыль и стаканчик, мягкий от тепла уже на второй секунде. На кнопке было написано «капучино», на деле выходила сладкая мутная жидкость, которой в районных судах запивают ночные протоколы, когда буфет закрыт, а в коридоре сидит потерпевшая с пакетом документов и держит себя за рукав, чтобы никого не ударить.
Я выпила половину. Язык обожгло; польза всё-таки нашлась. Тело получило простое объяснение дрожи: горячее, усталость, дорога. Остальное можно было отложить до комнаты, где люди с должностями станут называть случившееся словами, заранее подобранными для чужих подписей.
Рябинин стоял рядом с окном, открывал и закрывал крышку стаканчика. Пил он мало, работал руками много. На стекле отражался коридор: пост, две медсестры, металлический ящик с телефонами, дверь палаты, за которой Павел Тронин повторял «телу холодно» до укола. Я смотрела в отражение и ловила себя на желании вернуться туда с глупым человеческим вопросом: под каким одеялом ему теплее, можно ли поднять изголовье, кто последний раз называл его Павлом без отчества. В моей работе такие вопросы считались мусором. Впрочем, многое полезное начиналось с мусора.
— Вас сейчас поднимут к директору, — Рябинин шевельнул крышкой. — Я пойду с вами. Мне тоже интересно, какую версию они приготовили на ночь.
— У вас есть своя?
— У меня есть дело без события. Живой потерпевший, отсутствие заявления, отсутствие состава, отсутствие причинителя. Прекрасный набор для районного следствия. Можно повесить на стену.
— Вы его видели до моего приезда?
— Дважды. Первый раз он отвечал меньше. Второй раз начал повторять про действующее лицо. Я попросил аудио. Мне выдали выписку.
Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист и протянул мне. Выписка была на бланке института, с печатью медико-речевой части и подписью врача; фамилию закрывала круглая синяя отметка. Три абзаца. Всё гладко, чисто, пригодно для приобщения.
«Пациент П. А. Тронин доставлен в медико-речевую часть в 01:38. Состояние расценено как острое снижение субъектной маркировки на фоне превышения индивидуальной нормы разбора. Внешнее воздействие на момент осмотра документально не подтверждено».
Я прочла последнюю фразу дважды.
— Документально, — проговорила я.
— Удобное слово?
— Очень. Без документа воздействие исчезает.
Рябинин забрал лист, сложил по старым сгибам.
— А если документ сделали так, чтобы в нём воздействия не было?
Я посмотрела на дверь палаты. Лисицкая вышла оттуда с лотком, кивнула нам без остановки и скрылась в процедурной. На ходу она бросила Рябинину:
— Опять бумажки глотаете?
— Читаем.
— Да у вас от чтения тут половина корпуса лежит.
Дверь процедурной закрылась. Рябинин впервые за вечер улыбнулся шире.
— Марта Викторовна любит науку.
— Слышно.
— Она тут выросла. Ей можно.
Я успела спросить, что значит «можно», но в коридор вошёл молодой сотрудник в тёмном свитере и с планшетом под мышкой. Шагал быстро, каблуки стучали по линолеуму сухо, без суеты. У двери поста он сверил нас с экраном.
— Яна Андреевна Резник? Антон Сергеевич Рябинин? Директор ожидает.
— Уже директор? — Рябинин выбросил стаканчик в урну. — Честь какая.
Сотрудник отреагировал веками: коротко моргнул, развернулся и пошёл к лифту. Мы последовали за ним. Я взяла папку крепче. Внутри лежала моя запись с зачёркнутой строкой, и картон давил в ладонь через пальто.
Лифт поднял нас на пятый этаж. Здесь медико-речевая часть кончалась. Коридор был шире, стены окрашены в серый, на дверях появились таблички с полными названиями: «Комиссия эвиденциальности», «Отдел залога и агентности», «Сектор протокольного сопровождения», «Малый зал заседаний». У каждой двери стоял номер допуска. Внизу на плинтусах не было царапин от каталок; здесь перевозили папки.
Малый зал оказался длинной комнатой с большим столом, экраном на стене и шкафом, где за стеклом лежали переплетённые тома внутренних инструкций. За столом сидели трое.
Варвару Стасову я узнала сразу, хотя до этого видела только фамилию под письмом. Есть люди, чья должность заметна раньше имени: посадка, тишина вокруг, привычка принимать паузу как услугу. Стасовой было за шестьдесят; белые волосы собраны в низкий узел, тёмный костюм без украшений, тонкая папка перед ней. На правой руке — массивное кольцо без камня. Она посмотрела на меня, на Рябинина, на папку в моих руках, задержалась на моём блокноте.
— Яна Андреевна. Благодарю за оперативность.
Голос у неё был низкий, спокойный, без попытки понравиться. Люди такого типа редко тратятся на вежливость сверх необходимой дозировки.
Справа от неё сидел пожилой мужчина с длинными пальцами, вытянутыми манжетами и усталым вниманием архивиста, который привык помнить чужие пропуски лучше чужих заслуг. Его представили Львом Матвеевичем Гуровым, руководителем Архива лакун. Он слегка наклонил голову и снова положил ладонь на закрытую папку перед собой.
Слева расположился высокий сухой человек в очках с тонкой оправой. Волосы зачёсаны назад, галстук затянут туже, чем требовал ночной час. Его звали Роман Войцех, начальник отдела залога и агентности. Он держал ручку между указательным и средним пальцем, словно собирался править мою речь ещё до начала разговора.
— Присаживайтесь, — произнесла Стасова. — Антон Сергеевич, ваше присутствие зафиксируем как наблюдательное.
— Я люблю, когда меня фиксируют, — отозвался Рябинин, опускаясь на стул. — Сразу чувствую, что живу содержательно.
Войцех поднял на него глаза.
— Наблюдательная позиция не предполагает участия в экспертном обсуждении.
— Зато предполагает слух.