Антон Абрамов – Первое лицо (страница 2)

На кровати лежал мужчина лет пятидесяти с лишним, худой, седой, коротко подстриженный. Руки были поверх одеяла; к запястью крепился датчик, на груди — электроды, к пальцу — клипса пульсоксиметра. Монитор показывал зелёную линию, пульс, насыщение крови кислородом, давление. Цифры выглядели прилично. По медицинским показателям он оставался жив.

У кровати стоял мужчина в рубашке без галстука и пиджаке, который держался на нём с той усталой уверенностью, с какой следователи носят всё лишнее на допросах, выездах и в коридорах. Удостоверение висело на ремешке.

— Рябинин, следственный отдел района, — представился он. — Официально консультирую медицинскую часть.

— А по существу?

Он коротко усмехнулся.

— Ищу формулировку, которую институт не вернёт обратно в виде тумана.

Лисицкая поправила одеяло. Мужчина на кровати открыл глаза. Светлые глаза, внятный взгляд, хорошая фиксация. Он увидел Лисицкую, затем Рябинина, затем меня. Я много лет слушала людей, которые хотят обойти вопрос: обвиняемых, свидетелей, потерпевших, чиновников, детей в закрытых делах. У всех есть свои уклонения — пауза перед глаголом, лишний предмет в рассказе, внезапная подробность там, где нужно простое «да». У этого человека было другое. Он как будто знал фразу целиком, но всякий раз пропускал место, куда обычный говорящий ставит себя.

— Павел Андреевич, — Лисицкая наклонилась к нему, — приехала специалистка по речевым материалам. Яна Андреевна Резник.

На фамилии его пальцы напряглись. Руки сами собой сжались, натягивая ткань одеяла. Он пытался удержать мою фамилию внутри своей системы, и эта попытка стоила ему больше, чем весь предыдущий осмотр.

— Вы меня слышите? — спросила я.

Губы дрогнули. Голос вышел тихий, сухой, с болью в горле, но артикуляция оставалась ясной.

— Слышимость сохраняется.

Рябинин отвёл глаза к полу. Лисицкая проверила монитор. Я поставила папку на стул и достала блокнот. Телефон был в ящике у поста; оставались карандаш, бумага и старый неприятный навык ручной записи. Дата, место, имя пациента, первые слова. Я не пользовалась стенографическими значками. Мне хватало опорных слов, пауз, замен, оговорок, странных конструкций, которые в протоколах обычно обрезают ради чистоты, а зря.

В моей работе мусорная речь часто оказывалась самой точной: лишняя частица, брошенное «ну», оборванный предлог, повтор имени вместо местоимения. Судьи просили привести запись к удобному виду; адвокаты требовали убрать «э-э» и «там»; эксперты писали, что смысл высказывания от этого не меняется. Смысл меняется всегда. Просто изменение не всякий раз помещается в графу.

— Назовите себя, пожалуйста.

Мужчина закрыл глаза на короткий миг, открыл.

— Имя Павел Андреевич Тронин сохраняется.

Я записала дословно.

— Вы Павел Андреевич Тронин?

Пауза стала длиннее. Монитор держал прежние цифры.

— Соответствие имени телу подтверждается.

Карандаш оставил на бумаге слишком сильную черту. Я ослабила нажим.

— Вам холодно?

— Телу холодно.

— Вам больно?

— Боль присутствует в горле и в левой кисти.

— Вы помните, что произошло?

Пальцы снова напряглись.

— Происшествие удерживается.

— Кем?

Он вдохнул через нос; дыхание прошло с тонким хрипом.

— Действующее лицо отсутствует.

Рябинин тихо выругался себе под подбородок. Лисицкая сдвинула брови, но в работу не вмешалась.

— Павел Андреевич, кто закрыл камеру?

— Камера оказалась замкнута.

— Кто включил запись?

— Запись была произведена.

— Кто был рядом?

— Присутствие фиксировалось.

— Чьё присутствие?

Его взгляд перешёл на меня. В нём была ясность, от которой хотелось опустить глаза: речь прошла через слишком тщательную правку, всё лишнее убрали, вместе с лишним сняли того, кто имел право поставить подпись.

— Источник не допускается.

Я записала: источник не допускается. Подчеркнула. Поставила вопросительный знак, хотя вопросительный знак в таких случаях ничего не прибавляет; просто мне нужно было занять пальцы, когда внутри всё сбивается.

— Можете произнести: «я видел»?

Лисицкая сразу подняла глаза.

— Аккуратнее.

— Мне нужно проверить форму.

— Формы у него как раз и горят.

Она произнесла это с раздражением, без кафедральной аккуратности, и Тронин на звук её голоса чуть заметно повернул глаза. Кажется, он узнавал в ней человека, который хотя бы иногда обращался к нему напрямую.

Я наклонилась ниже.

— Павел Андреевич, повторите за мной: «я».

На мониторе зелёная линия пошла чаще. Тронин зажмурился, сухожилия на шее обозначились резче. Лисицкая шагнула к капельнице. Он поднял ладонь на несколько сантиметров, останавливая её. Жест был маленький, но его собственный. Я отметила это сразу: просьба; рефлекс и судорога выглядели бы иначе.

Он попытался произнести звук.

Первый выдох застрял между горлом и зубами. Второй вышел глухим, коротким, без гласной, как щелчок. Он собрал дыхание ещё раз, и из него вышло:

— Тело...

Лисицкая уже стояла у кровати.

— Всё. Хватит.

— Ещё один вопрос.

— Яна Андреевна, вы его сейчас добьёте своей проверкой.

В её голосе не было угрозы; была рабочая злость человека, который каждый день вытаскивает чужие последствия из красивых решений начальства. Я услышала её, но отойти не смогла. Передо мной лежал живой мужчина. Он понимал обращённую речь, удерживал факт события, помнил присутствие, фиксировал боль, но в каждой фразе обходил место, где должен был стоять он сам.

— Последний, — обратилась я к Лисицкой, затем снова к Тронину. — Вы знаете мою фамилию?

Он смотрел долго. За дверью продолжалась больничная работа: тележка, ключ от процедурной, раздражённый ответ медсестры. На кровати человек лишался своего места среди этих обычных движений.

— Резник, — выговорил он.

— Что Резник?

Его рот дрогнул. Он с трудом поднял пальцы над одеялом, как будто хотел показать нечто невидимое между нами.