Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 5)

Она коротко усмехнулась.

— Удобнее — нет. Интереснее — возможно.

Корсаков открыл лежавшую перед ним папку и подтолкнул к ней ещё один лист.

— Условия вы читали. Проживание — на территории санатория. Срок — двадцать восемь дней. Сессии проходят в вечернее и ночное время. Во время работы — без записи с вашей стороны, без копирования материалов вне согласованного порядка, без публикации и обсуждения услышанного до завершения проекта.

— Без записи? — Вера прищурилась. — Я должна писать книгу с голоса и по памяти?

— Вам будут предоставлены стенограммы. Не в полном объёме. С отложенным доступом.

— То есть ещё и цензура.

— Контур безопасности.

— Какая красивая формулировка для контроля.

— Вы вправе отказаться.

Он сказал это без нажима. Именно поэтому отказ внезапно перестал быть таким простым.

Вера перевела взгляд на окно. Внизу, за стеклом, по мокрой набережной торопились люди — маленькие, тёмные, чужие. На воде дрожал свет, как дрожит рукопись на финальной вычитке: вроде уже ясно, чем кончится, а неприятное ощущение ошибки всё равно не уходит.

— Что за книга? — спросила она после паузы. — Если не в рекламных словах.

Корсаков немного откинулся в кресле.

— Не оправдание, — начал он уже мягче. — Не покаяние. И, насколько я понимаю, не просьба о сочувствии. Скорее… документ личной вины, который слишком долго существовал только в устной форме.

— Поразительно, как вы умеете говорить так, чтобы человек ничего не понял и всё равно остался в комнате.

— Профессиональная деформация.

— А в чём срочность?

— В том, что слишком многие начали умирать вовремя.

Вот теперь она посмотрела на него по-настоящему.

Лицо Корсакова не изменилось. Ни на секунду. Но фраза уже была сказана, и убрать её обратно было нельзя.

— Что значит — вовремя?

— Это значит, — спокойно произнёс он, — что некоторые люди, имеющие отношение к событиям той ночи, в последние месяцы стали слишком быстро терять возможность рассказать свою версию.

Вера почувствовала знакомый, почти забытый укол — не страх, нет, другое. То самое журналистское возбуждение, от которого она много лет отучала себя, как от вредной привычки: когда воздух в комнате вдруг начинает пахнуть не мебелью и кофе, а сюжетом.

— И вы решили, что лучший способ отреагировать на это — издать книгу? — вкрадчиво поинтересовалась она.

— Я решил, что лучший способ — зафиксировать правду до того, как её снова оформят за нас другие люди.

За нас.

Он не оговорился. Он сознательно выбрал местоимение.

Вера опустила взгляд на лист с условиями и увидела собственные пальцы — длинные, сухие, крепко сцепленные на бумаге.

— Я не пишу за убийц, — сухо бросила она.

Корсаков не спешил, он долго и нечитаемо разглядывал её, прежде чем уронить первую фразу в застывший воздух.

— Насколько мне известно, — произнёс он наконец, — вы не сможете решить это, пока не выслушаете его до конца.

— Насколько вам известно, у меня есть причины не садиться с ним за один стол.

— Есть.

— И вас это не смущает?

— Меня давно перестали смущать причины, по которым люди соглашаются или отказываются. Важнее последствия.

Он взял ещё один документ — уже подписанный с одной стороны.

Внизу стояла размашистая тёмная подпись.

Лев Арсеньев .

Вера уставилась на неё дольше, чем следовало бы. Почерк был уверенный, без вычурности, с тем мужским равнодушием к красоте букв, которое иногда бывает у людей, привыкших подписывать то, что уже давно решено без них.

И вдруг, без всякой логики, в голове вспыхнуло: мокрый рукав, запах дыма, чья-то рука у неё под коленями.

Она моргнула. Картинка исчезла.

— Вам положен аванс, — Корсаков сообщил это с едва уловимым азартом, словно разворачивал перед ней обертку запретного подарка. — Независимо от того, будет ли завершена книга. Если вы приезжаете и решаете, что продолжать не можете, — мы оплачиваем неделю полностью и ваше время сверх того. Это условие клиента.

— Щедро.

— Не думаю, что он воспринимает это как щедрость.

— А как?

— Как плату за то, что вы вообще согласились войти в этот дом.

В комнате воцарилась та мертвая тишина, в которой слышно, как в висках стучит собственная кровь. Вера медленно подняла глаза.

— Он так и сказал?

— Почти.

— Почти — не цитата.

— Он сказал: «Если приедете, не делайте вид, что это просто работа».

Что-то в этой фразе было хуже прямого давления. Не наглость, не угроза — знание. Точно человек на другом конце разговора заранее понимал, на какие слова она отреагирует, а на какие нет.

Вера почувствовала раздражение и с облегчением ухватилась за него.

— Когда вы хотите, чтобы я приехала?

— Завтра.

— Быстро.

— Да.

— А если я откажусь?

Корсаков сложил руки на столе.

— Тогда, вероятно, вы продолжите писать за мужчин, которые путают самооправдание с литературой. А мой клиент найдёт менее подходящего автора.

— Менее подходящего для чего?

— Чтобы не поверить ему слишком рано.

И вот тут Вера поняла, что решение в ней уже сдвинулось.

Не оформилось. Не стало окончательным. Но сдвинулось, как ледяная вода в трубах перед тем, как по дому проходит первый гул.