Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 4)

Ни «с уважением», ни «буду признателен». Как будто для некоторых людей решение уже было принято до того, как они задали вопрос.

Короткое движение — папка закрыта. Лихорадочный жест — открыта вновь. Вера замерла и, резко выдохнув, захлопнула её окончательно, словно отсекая себе путь к отступлению. Но всё же любопытство взяло верх.

На втором листе, под перечнем условий, стояла ещё одна фраза:

Клиент оставляет за собой право личного утверждения кандидатуры .

Воздух с трудом покинул её лёгкие. Это был не просто выдох — это была попытка удержать внутри крик, который уже подступал к самому горлу.

— Конечно, — выдала она пустой кухне. — Почему бы и нет.

Но голос прозвучал не иронично. Низко и сухо.

Она встала, вылила в раковину остывший чай и только тогда заметила, что пальцы дрожат.

К семи вечера дождь в городе не усилился — он просто стал плотнее, точно его перемешали с сумерками.

Вера не любила набережную Мойки в такую погоду. Вода под гранитом казалась масляной, машины шли близко, мокрые фасады домов принимали на себя свет фонарей с тем унизительным достоинством старых богатых людей, у которых ещё достаточно вкуса, чтобы не жаловаться.

Офис Корсакова занимал второй этаж дома, где на первом были ювелирная мастерская и камерная галерея, в которой никто никогда не видел посетителей. На лестнице пахло холодным камнем, шерстью дорогих пальто и полировкой, которой пользовались там, где не принято, чтобы дерево старело естественно.

Секретарь — молодая женщина с матовой кожей и голосом, чересчур спокойным для человеческого — попросила её подождать меньше минуты. Затем открыла дверь в переговорную.

Комната была не большой, а рассчитанной. Свет — мягкий, но не интимный. Дерево — тёмное, но без тяжести. В окне — вода, на столе — графин, два стакана, аккуратная стопка документов. Всё в этом месте говорило: здесь люди принимают решения, которые потом не обсуждают вслух.

Корсаков встал ей навстречу.

Он оказался моложе, чем представлялось по карточке, — лет сорок пять, может, чуть больше. Лицо у него было то самое, на которое сперва не обращаешь внимания, а потом вдруг понимаешь, что такой человек легко помнит всё, что ему сказали, и ещё больше — всё, о чём предпочли умолчать. Светлые глаза, тёмный костюм, руки без украшений.

— Вера Сергеевна. Благодарю, что пришли.

— Вы так написали, что я просто обязана была.

— Обязаны — нет, — уточнил он. — Но я ожидал — да.

Он указал на кресло. Она села, не снимая пальто.

— Вы адвокат господина Арсеньева? — она выстрелила вопросом в упор, прежде чем эхо предыдущей фразы успело затихнуть.

— В числе прочего.

— А в числе прочего что?

— Иногда я занимаюсь тем, что называю санитарной обработкой последствий.

В его голосе не было и следа иронии — лишь сухая, мертвая констатация факта. Эта пугающая серьезность превратила обычные слова в нечто липкое и опасное.

— Прекрасно, — прокомментировала Вера. — Тогда, вероятно, вы выбрали не того человека. Я по этой части бесполезна.

Корсаков налил воду в один из стаканов, подвинул к ней.

— Именно поэтому вы здесь.

— Из-за бесполезности?

— Из-за отсутствия лояльности. Мой клиент не нуждается в ещё одном человеке, готовом верить каждой произнесённой им фразе.

Вера посмотрела на стакан, но не притронулась.

— Ваш клиент, — заметила она, — десять лет назад был последним человеком, которого видели в старом крыле «Горькой воды». Вы хотите, чтобы я написала за него книгу. Позвольте задать вопрос, который упростит нам обоим вечер: это мемуары, исповедь или юридически изящная версия событий?

Корсаков слегка наклонил голову. То ли признание удачного удара, то ли просто знак, что вопрос принят к сведению.

— Это попытка впервые изложить всё в правильном порядке.

— Правильном для кого?

— Для тех, кто до сих пор жив.

Вера чуть помедлила.

— Значит, мёртвые вас уже не интересуют?

— Наоборот. Именно поэтому он и пишет.

— Он пишет? — Вера кивнула на папку. — Или всё-таки платит мне, чтобы написала я?

— Пишете вы. Говорить будет он.

Она наконец сняла перчатки и положила их на стол.

— С чего бы ему понадобилась именно я?

— У вас есть редкое качество, Вера Сергеевна, — подчеркнул Корсаков. — Вы умеете слышать, где человек начинает оправдываться. И не помогаете ему.

— Как лестно.

— Это не комплимент. Это критерий отбора.

— Кто дал вам мой контакт?

— Профессиональная среда теснее, чем кажется.

— Кто рекомендовал?

— Несколько человек. Ни один из них, замечу, не назвал вас приятной в работе.

— Зато честной?

— Точной.

Она впервые за вечер по-настоящему посмотрела на него. Не как на посредника, а как на человека, который знает, сколько можно сказать до того, как дверь разговора захлопнется окончательно.

— И всё-таки, — не сдавалась Вера, — почему я?

Корсаков выдержал безупречную паузу. В её глубине читалось пугающее знание: этот человек умеет превращать молчание в оружие, заставляя собеседника самого искать оправдания.

— Потому что вы не обязаны моему клиенту ничем, — выговорил он со сталью в голосе. — И потому что ваше имя назвал он сам.

Теперь пауза оказалась уже у неё.

— Простите?

— Лев Константинович отказался от нескольких кандидатур. На вашей настоял.

— Мы не знакомы.

— Тем не менее.

Она почувствовала, как по позвоночнику, очень медленно, поднимается холод.

— Вы хотите сказать, — произнесла Вера, тщательно удерживая голос в пределах выдержанного, — что Арсеньев десять лет молчал, а теперь вдруг решил продиктовать мне книгу? Мне?

— Да.

— Почему?

— Этот вопрос, полагаю, вам будет удобнее задать ему лично.