Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 7)

Вера открыла глаза.

— Почему?

— Потому что тебе там нечего делать.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

— В этом доме умерла Соня.

— Я помню.

— Правда? — спросила Вера, и голос у неё вдруг стал тише. — Иногда мне кажется, ты помнишь это слишком удобно.

Мать ничего не ответила.

Вера встала и подошла к окну.

— Десять лет, — напомнила она. — Десять лет вы все смотрели на меня так, будто я должна быть благодарна за то, что мне не дали сойти с ума. Врачи. Следователь. Ты. Все. А я до сих пор не знаю, что в той ночи было моим, а что вы мне потом объяснили.

— Вера…

— Нет. Послушай. Я не помню всё, ладно? Не помню. Но я помню достаточно, чтобы знать: мне врали.

На том конце что-то звякнуло — наверное, чашка о блюдце. Мать, когда нервничала, всегда начинала переставлять вещи.

— Иногда, — медленно произнесла она, — люди лгут не потому, что хотят причинить вред.

— А потому что так удобнее жить дальше?

— А потому что иногда это единственный способ оставить кого-то в живых.

Вера почувствовала, как по затылку прошёл холод.

— Кого? — спросила она.

Мать молчала.

— Мама. Кого?

— Не езжай туда.

И вот тут Вера поняла, что поедет.

Не из упрямства. Не назло. Просто некоторые слова, сказанные слишком поздно, уже не останавливают — они открывают дверь.

— Я перезвоню, — уронила она с такой ледяной дистанцией, что слова показались не обещанием, а окончательным приговором их разговору.

— Вера.

Но она уже сбросила вызов.

На кухне было тихо. Избыточно для комнаты, где только что снова появился один из тех разговоров, от которых потом остаётся металлический привкус во рту, как после крови.

Вера подошла к столу, взяла договор, нашла внизу место для подписи и некоторое время смотрела на чистую строку.

Взяла ручку и расписалась. Подпись вышла резкой, почти злой. Казалось, документ был виноват больше, чем люди.

К утру город ещё не проснулся по-настоящему, но уже делал вид.

Шесть утра в ноябре — это время, когда улицы похожи на плохо вычищенную плёнку: тёмные, влажные, с редкими полосами света и лицами людей, которые ещё не решили, зачем им этот день. У подъезда стояла чёрная машина. Не представительская, но дорогая ровно настолько, чтобы не ошибиться в намерениях тех, кто её прислал.

Водитель вышел сам, забрал чемодан, коротко кивнул.

— Вера Сергеевна?

Она молча села на заднее сиденье.

Никто не пытался вести светскую беседу. За это Вера была благодарна. Ей и без того хватало шума внутри.

Город тянулся обычным серым мясом окраин — автомойки, заправки, складские коробки, рекламы кухонь, автобусы с сонными окнами. Наконец бетонная хватка ослабла. Появились сосны, мокрый песок обочин, редкие посёлки с закрытыми на зиму верандами. Воздух менялся заметно: сначала из него просто ушла тяжесть, уступив место колкому холоду. И только потом в нем проступило то, что навсегда впечатывается в память прибрежных жителей, — вкрадчивый, почти осязаемый привкус соли, дыхание бездны, которое не спутаешь ни с чем.

Вера сняла перчатку и провела пальцем по стеклу.

Она не ездила к морю десять лет.

Не потому, что боялась. Слово «боялась» казалось слишком аккуратным. Скорее — не видела смысла проверять, насколько прочно тело помнит то, что ум ещё умеет не называть.

На пассажирском сиденье впереди лежал планшет с маршрутом. Вера увидела на экране конечную точку — без адреса, просто метка. Горькая вода.

Название всё ещё раздражало её своей литературностью. Излишне красивое для места, где люди хранят тайны, слишком удачное для дома, в котором память однажды обгорела заживо.

Минут через сорок дорога сузилась. Сосны подошли ближе, потемнели. Появились старые каменные столбы, ржавые шлагбаумы, обломки бетонных ограждений — весь тот пейзаж бывших закрытых территорий, где до сих пор кажется, будто за следующим поворотом будет не санаторий, а что-нибудь военное, немое, давно списанное из официальной истории и всё равно продолжающее стоять.

— Долго ещё? — спросила Вера.

— Минут пятнадцать, — ответил водитель.

Голос у него был низкий, хрипловатый. Больше он ничего не сказал.

Когда море впервые блеснуло сквозь частокол стволов, Вера не признала в нём старого знакомого. И дело было не в изменчивости стихии, а в коварстве памяти, которая годами ретушировала реальность, подсовывая ей поддельные, слишком одухотворенные версии прошлого.

В её воспоминаниях Балтика застыла свинцовым, торжественным монолитом. Настоящее же море, открывшееся за деревьями, пугало своей плотностью: оно казалось почти чёрным, густым, словно в бездонный чан с водой плеснули расплавленное железо.

Дорога пошла вниз и свернула влево.

Сосны вдруг разошлись, и дом появился так внезапно, что Вера не успела подготовиться.

Санаторий «Горькая вода» не был похож на руину. И это, пожалуй, пугало сильнее всего.

Он стоял на прибрежном возвышении, вытянутый вдоль моря, белый, длинный, с широкими террасами, высокими окнами и той старой дорогой архитектурной самоуверенностью, которой когда-то умели строить только места, предназначенные для чужого отдыха и собственного бессмертия. Центральный корпус был приведён в порядок: новая кровля, чистые рамы, восстановленная лепнина. Но дальше, за правым углом, где начиналось старое крыло, красота ломалась. Окна были темнее. Штукатурка, даже после реставрации, ложилась неровно, как на плохо сросшуюся кожу.

Там дом помнил.

Машина остановилась у широких ступеней.

Водитель вышел первым. Открыл багажник. Вера не сразу потянулась к ручке двери. Изнутри салона дом казался одновременно ближе и безопаснее, чем был на самом деле, — как любая катастрофа, пока ты ещё смотришь на неё через стекло.

На верхней площадке, у открытой двери, стоял мужчина. Без пальто, несмотря на ветер. В тёмной рубашке. Одной рукой он придерживал створку, другой держал внизу сигарету, но не курил — просто, кажется, забыл её выбросить.

Он не спустился навстречу. Не сделал ни шага. Только ждал, пока она выйдет сама.

Вера взяла сумку, распрямилась и подняла голову.

С расстояния в несколько метров лицо всегда сначала собирается из частностей: линия плеч, постановка головы, привычка стоять так, словно пространство вокруг уже давно принято в расчёт. Дальше — движение рта, когда человек собирается заговорить. И только после этого приходят черты.

Лев Арсеньев оказался старше газетных фотографий и опаснее, чем их могла передать бумага.

Не красивее — опаснее.

Красота слишком зависит от освещения, а в нём было другое: то спокойствие, с которым некоторые люди держатся не потому, что им нечего скрывать, а потому, что они слишком давно живут рядом со своими тайнами и успели поставить их на место в комнате.

Ветер дёрнул полы её пальто. Море внизу ударило в камни. Сигарета в его пальцах тихо тлела, оставляя тонкую линию дыма.

— Вера Морозова, — обозначил он.

Голос был глубоким и лишенным малейших вибраций — безупречно гладкий, как отполированный базальт.