Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 8)

И абсолютно не новым.

Тело узнало его раньше памяти.

Не лицо. Не имя. Именно голос — тот самый, который когда-то был слишком близко к её лицу, сквозь дым, гарь и чью-то чужую панику.

Вера почувствовала, как что-то в груди сжалось резко, почти болезненно.

Он поймал это, как добычу. Было наивно полагать, что он пропустит хоть одну фальшивую ноту в этой затянувшейся симфонии молчания.

— Вы всё-таки приехали, — сказал Лев.

Не приветствие.

Не вопрос.

Факт.

Вера медленно поднялась на первую ступень.

— Не льстите себе, — ответила она. — Я приехала не из-за вас.

На мгновение ей почудилось, что край его губ едва заметно дернулся. Это не было улыбкой — скорее, немой салют мастеру, признание того, что её клинок только что нашел брешь в его броне.

— Разумеется, — парировал он. — Из-за мёртвых обычно приезжают охотнее.

Вот теперь ветер показался холоднее.

Вера остановилась ещё на ступень ниже него.

Вблизи у него были очень тёмные глаза — не романтически тёмные, не журнальные, а просто трудные для прочтения. В уголке левого виска белел старый, тонкий шрам. На запястье — часы, не броские, дорогие. И всё в нём — от голоса до того, как он держал дверь, — раздражало тем безупречным самоконтролем, который обычно бывает у людей, привыкших не спрашивать, а дожидаться.

— Хорошо, — выдохнула Вера. — Тогда начнём без вежливости. Если это очередная версия о том, что случилось в ту ночь, предупреждаю сразу: я не собираюсь помогать вам выглядеть человеком, которому просто не повезло.

Секунду Лев держал её в прицеле своих глаз. Другую — давал шанс отвести взгляд. А потом коротким, сухим движением смахнул сигарету в урну, и этот жест прозвучал громче любого слова.

— Это было бы поздно даже для меня, — холодно сообщил он.

И отступил, освобождая проход в дом.

Из глубины холла потянуло теплом, полированной древесиной, слабым запахом кофе и чем-то ещё, совсем лёгким, почти невозможным.

Солью.

И старым дымом.

Вера перехватила ручку сумки крепче.

Она не верила в судьбу, литературные круги и другие дешёвые способы оправдать чужой выбор. Но в тот момент ей стало совершенно ясно: всё, что было до этих ступеней, ещё могло считаться жизнью с оговорками. Всё, что начиналось за порогом, уже было возвращением.

Она вошла в дом.

И дверь за её спиной закрылась.

Глава 2. Первая диктовка

Внутри санаторий оказался не домом и не гостиницей, а тщательно отреставрированной версией собственной невиновности.

Всё, что в обычных местах делается для удобства, здесь было сделано ещё и для контроля: широкие лестницы, по которым двое могли разойтись, не коснувшись плечами; молочные плафоны, не позволявшие теням стать по-настоящему тёмными; гладкий камень пола, по которому слишком легко было услышать чужой шаг. Даже тепло в холле было устроено как аргумент — мягкое, ровное, дорогое, с тем особенным качеством, которое встречается в домах, где привыкли не жить, а производить впечатление безопасности, выстраивая её безупречную имитацию и полагая, что идеальный фасад способен защитить от реальности.

Вера остановилась на пороге всего на секунду, но и этого хватило, чтобы дом успел её рассмотреть.

Холл был высоким, с белой лестницей, уходившей на галерею второго этажа. Под лестницей стоял чёрный рояль, закрытый, как закрывают рот человеку, которому есть что сказать не вовремя. Дальше тянулся коридор со старыми фотографиями в одинаковых тёмных рамах: санаторий на разных этапах жизни, улыбающиеся люди в купальных халатах, врачи в белом, море, ещё без бетонных волноломов, и лица, на которых всегда слишком много доверия к тем, кто лечит, размещает и решает.

Пахло полированной древесиной, кофе, морем и чем-то ещё, почти незаметным, но уже знакомым. Не дымом даже — памятью о нём. Так пахнут стены, которые однажды не успели всё до конца забыть.

Лев Арсеньев закрыл за ней дверь и опустил ладонь на латунную ручку чуть дольше, чем требовалось. Его пальцы замерли на металле, почти нежно, словно проверяя не надежность замка, а саму прочность мгновения — заперто ли оно так же плотно, как эта дверь, или реальность вот-вот даст трещину. Вблизи он выглядел ещё менее «публичным», чем на ступенях. Газеты много лет назад пытались сделать из него то порочного наследника, то удобную жертву обстоятельств, но живой человек оказывался неудобнее любой газетной версии. В нём было слишком мало демонстративного. Тёмная рубашка, тёмные брюки, часы на запястье, усталость, которую не выставляют напоказ, и спокойствие, похожее не на уверенность, а на дисциплину.

Он не спешил говорить. Вера — тоже.

Снаружи ударило ветром в окна. Где-то в глубине дома тихо отозвались трубы.

— Комната готова, — разбил молчание Лев. — Анна вас проводит.

В его голосе звучала та финальная точка, которая ставится, когда люди минуют стадию притворства, — этап, где выбор еще кажется возможным.

— И это всё? — спросила Вера.

— Для первой минуты — более чем достаточно.

— Вы всегда так принимаете гостей?

— Нет. Обычно я их не зову.

По её лицу промелькнуло мимолётное эхо согласия, так фехтовальщик признаёт чистоту чужого выпада, даже если он был смертельным.

— Хорошее начало для книги, — произнесла она. — Автор, который ненавидит человеческое присутствие, и гострайтер, который не верит автору.

— Вы не обязаны мне верить. От вас требуется слышать.

— Это вы уже купили у Корсакова.

— Нет, — спокойно возразил он. — Это я ещё надеюсь получить.

Из бокового коридора вышла женщина. Если бы Вера не обернулась вовремя, могла бы поклясться, что секунду назад там никого не было. Анна была из тех людей, которых замечаешь не по внешности, а по точности присутствия. Среднего роста, в тёмно-сером платье без малейшей лишней детали, с убранными назад волосами и лицом, которое на первый взгляд казалось почти бесцветным, а на дальше — слишком собранным для бесцветности. В её спокойствии не было домашней мягкости; оно напоминало хорошо затянутую повязку.

— Анна Кирсанова, — представил её Лев. — Управляющая домом.

Женщина слегка наклонила голову.

— Вера Сергеевна.

Голос у неё был низкий, сухой, без услужливых нот. Вера не любила людей, которые звучат так, точно заранее знают, сколько пространства им позволено занять, и именно поэтому никогда не ошибаются.

— Анна покажет вам комнату, — продолжил Лев. — Ужин в восемь. Если не захотите — вам принесут наверх. Работа начнётся в одиннадцать.

— Ночью? — Вера перевела взгляд на него.

— Ночью.

— Почему?

Лев перевел взгляд на лестницу, ожидая увидеть ответ там, на ее верхней площадке, скрытой в густой тени.

— Потому что днём этот дом слишком хорошо умеет притворяться обычным.

На секунду Вере показалось, что это первая честная фраза, которую она услышала от него.

— И где именно мы работаем? — её голос прозвучал с той же безупречной, стерильной вежливостью, которой был пропитан весь холл.

— В нижнем гидрокрыле. Осушённый бассейн.

— Романтично.

— Это не свидание. Это совместное выживание в декорациях, которые нас переросли.

— Тогда зачем бассейн?

— Потому что кабинет превратит всё в допрос, библиотека — в театральщину, а в бассейне хотя бы никто не делает вид, что здесь кого-то лечат.