Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 10)

возьмите блокнот

Подписи не было. Но почерк она уже видела — резкий, уверенный, с длинными прямыми штрихами, не любивший украшений.

— Разумеется, — тихо сказала Вера. В этом слове схлопнулось всё её сопротивление, оставив лишь пустую, звонкую покорность перед неизбежным.

Дом не ответил. Только где-то далеко стукнула дверь.

Время сжималось, превращая световой день в короткую, нервную вспышку перед долгой ночью. До одиннадцати осталось ещё больше трёх часов.

Этого времени хватало, чтобы передумать, сесть в такси, доехать до станции и вернуться в город до того, как сама мысль о санатории снова успела бы закрепиться в теле. Хватало и на то, чтобы придумать двадцать разумных причин остаться. Деньги. Работа. Материал. Возможность наконец услышать ту версию событий, которую у неё отняли ещё до того, как она научилась спорить с врачами и протоколами. И — что было хуже всего — хватало на то, чтобы признать: ни одна из этих причин не была основной.

Главной была Соня.

Соня, которую все вокруг давно упаковали либо в роль жертвы, либо в роль неудобной мёртвой. Соня, имя которой после первых лет начали произносить реже не из деликатности, а из усталости. Соня, из-за которой в теле Веры до сих пор иногда случалась короткая, бешеная пустота — словно кто-то внутри неё на секунду выдернул розетку из собственной стены.

Она села за стол, открыла ноутбук и попыталась закончить чужую главу про уважение к женщинам. Прочитала абзац, закрыла файл. Открыла браузер. Сеть еле двигалась. Страница с названием санатория подгружалась так мучительно медленно, точно сама не хотела быть прочитанной. Несколько старых публикаций, пара архивных заметок, юридическая сухость, реставрационный пресс-релиз, благотворительный фонд, принадлежащий Арсеньевым. Ничего нового. Ничего полезного. Ничего, чего нельзя было бы купить правильным количеством времени и чужих нервов.

Вера закрыла ноутбук.

В восемь она всё-таки спустилась в столовую. Не из голода — из нежелания провести три часа наедине с собственным ожиданием.

Малая столовая оказалась комнатой на западной стороне дома, со старыми окнами в пол, длинным столом и видом на тёмнеющий парк. Здесь свет был мягче, чем в холле, и тишина — более дорогой. На столе на двоих уже стояли тарелки, но занят был только один край: рядом с прибором лежала сложенная салфетка, налита вода, горела тонкая свеча в матовом стекле.

— Других гостей нет? — спросила Вера у молодой женщины, расставлявшей блюда.

— Нет, — бросила та и исчезла. Она выходила на сцену лишь ради этой формальности, и теперь её присутствие здесь стало излишним.

Вера села. Суп был слишком хорош для голода, которого у неё не было, и всё же она заставила себя съесть несколько ложек. Потом рыба, тёплый хлеб, бокал вина, к которому она не притронулась. Ресторанной театральности в этой еде не было; наоборот, всё было приготовлено с такой бесшумной, взрослой точностью, что казалось: кухня в этом доме служит не удовольствию, а поддержанию силы. Как если бы здесь привыкли, что людям рядом с тайнами надо есть не вкусно, а надёжно.

На стене висела большая чёрно-белая фотография санатория до реконструкции. На террасе — мужчины в светлых костюмах, женщины в длинных платьях, медицинский персонал, несколько подростков. В первом ряду, чуть сбоку, стояла женщина лет тридцати в белом, очень прямая, с подбородком, поднятым ровно настолько, чтобы это было не гордостью, а привычкой. Вера поднялась, подошла ближе.

Надпись под рамой была лаконичной:

Марина Арсеньева . Открытие частного лечебного комплекса , 2002 год.

Вера смотрела на фотографию долго.

Лицо изменилось бы за десять лет, особенно если на эти годы пришлись пожар, расследование и необходимость жить дальше рядом со своими решениями. Но некоторые линии не меняются. Шея. Манера держать плечи. Неподвижность рта.

Женщина на снимке вполне могла быть той самой фигурой в светлом костюме, которая стояла в процедурной перед Соней.

От этой мысли суп внутри вдруг стал тяжёлым, как свинец.

— Камера всегда дарует эту спасительную непричастность, которой в реальности никогда не существовало, — раздался голос у неё за спиной.

Вера не вздрогнула только потому, что заранее ненавидела бы себя за это.

Лев вошёл беззвучно, как умеют входить люди, не привыкшие спрашивать разрешения у пространства, которое им принадлежит. Теперь на нём был тёмный свитер, подчёркивавший не фигуру даже, а собранность движений. В руках — чашка кофе. От сигареты он, кажется, избавился, но табак всё ещё держался на нём тонко и сухо.

— И часто вы подслушиваете за спиной? — обратилась к нему Вера, не отходя от фотографии.

— Это трудно назвать подслушиванием, если вы стоите в моей столовой перед портретом моей матери.

— Значит, это она.

— Да.

— Жива?

Пауза длилась несколько секунд — достаточно, чтобы тишина в холле успела стать угрожающей, но не настолько долго, чтобы он выдал своё замешательство.

— Более чем.

Вера отвела взгляд от снимка и снова села за стол. Лев не приблизился. Остался у буфета, опираясь бедром о край тёмного дерева. С такого расстояния его можно было считать почти вежливым.

— Вы тоже ужинаете? — она вбросила этот вопрос с обманчивой легкостью, словно проверяла, осталось ли в этом доме хоть что-то человеческое.

— Уже поел.

— Тогда зачем пришли?

— Убедиться, что вы не сбежали.

— Разочарованы?

— Пока нет.

Он отпил кофе. Её внимание было приковано к его рукам. Не специально, а потому что руки чаще выдают человека раньше лица. Они были крупнее, чем ей помнилось из того едва сохранившегося куска ночи, и при этом лишены лишней мускульной демонстративности. Правая держала чашку спокойно. На левой, у запястья, когда рукав чуть приподнялся, мелькнуло пятно неровной, более светлой кожи — старый ожог или след от глубокого пореза.

Он заметил её взгляд и не сделал ничего, чтобы спрятать руку.

— Вам идёт недоверие, — подметил Лев.

— Вам — контроль.

— Это не комплимент.

— И не был им.

Несколько секунд они молчали.

Снаружи стемнело окончательно. Окна превратились в зеркала, и море за ними больше угадывалось, чем виделось.

— В одиннадцать, — напомнил Лев. — Не опаздывайте.

— А если опоздаю?

— Тогда вы начнёте с того же места, только позже.

— Это угроза?

— Это особенность времени.

— Вы всегда говорите так, словно заранее репетировали каждую фразу?

Он чуть склонил голову.

— Десять лет молчания — неплохая редактура.

Это было сказано так просто, что ответить сразу Вера не смогла.

Лев поставил пустую чашку на буфет.

— И ещё, — произнёс он. — Возьмите не ноутбук, а бумагу.

— Почему?

— Оставьте спешку. Сегодня в цене не скорость, а способность ничего не забывать — особенно то, что очень хочется.

Не дожидаясь её реакции, он вышел.

Вера смотрела ему вслед до тех пор, пока в дверном проёме не осталось только тёмное дерево и отражение свечи в стекле.

Она села обратно и заставила себя доесть рыбу, уже не ощущая вкуса.

К десяти сорока пяти ветер с моря усилился так, что стеклянная галерея, соединявшая центральный корпус с гидрокрылом, дрожала едва заметно, как длинная шея у человека, который слишком долго держит спину прямо. Вера шла по ней одна, с чёрным блокнотом под мышкой и карандашом, заткнутым за обложку. Она всё-таки взяла ещё и телефон, хотя понимала, что пользы от него здесь будет не больше, чем от молитвы, в которую не верят до конца.

По обе стороны от галереи чернели кусты, деревья и море. В стекле отражалась она сама — тёмный силуэт, движущийся внутри чьей-то чужой памяти. Под ногами глухо отдавался деревянный настил.