Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 11)
За галереей воздух изменился. В центральном корпусе было жилое тепло; здесь, в гидрокрыле, оно стало старым, технологическим, подогретым не для людей, а для труб, плитки и сложной влажной механики, которая когда-то считалась заботой о теле. Стены были обшиты светлым камнем. На некоторых дверях ещё сохранялись старые таблички под лаком:
Коридор вёл вниз пологим спуском. С каждым шагом становилось прохладнее. Пахло плиткой, металлом, остаточной хлоркой и водой, которой здесь давно не было, но которая, кажется, никогда не уходит из мест, однажды научившихся её держать.
Нижний бассейн оказался за высокими двойными дверями со стеклянными вставками.
Внутри было светло только в центре. Всё остальное тонуло в мягкой полутьме.
Бассейн действительно был осушён. Дно его уходило на несколько метров вниз, выложенное тёмно-голубой мозаикой, местами потускневшей от времени. По краям стояли лежаки, закрытые белыми чехлами, как мёртвые птицы под простынями. На дне, в самом центре чаши, кто-то поставил два складных стула, низкий стол, лампу с жёлтым светом и термос. Сверху всё это выглядело нелепо — как если бы кто-то решил провести допрос на дне вычерпанного моря.
Лев уже ждал внизу.
Он стоял у стола, подняв лицо к ней, и снизу свет делал резче его скулы и тени под глазами. В руке — не сигарета, а тонкая папка. За его спиной голубая мозаика поднималась пологой стеной, и от этой геометрии в нём самом появлялось что-то ещё более сухое, графичное, даже чертёжное.
— Вы нашли, — вместо приветствия заметил он.
— Было бы неловко потеряться в доме, который сам так хочет быть лабиринтом.
— Лабиринты обычно делают с выбором. Здесь его меньше.
Он указал на белые ступени, уходившие на дно бассейна.
— Осторожнее. На третьей плитка скользкая.
— Вы серьёзно?
— Более чем.
Вера начала спускаться. На третьей ступени действительно было чуть влажно, словно дом и здесь решил оставить за собой право оказаться правым.
Когда она оказалась внизу, ощущение пространства изменилось. Стены бассейна отрезали всё лишнее: море, окна, остальной дом, даже собственную мысль о том, что где-то наверху есть нормальная жизнь. Здесь звук становился чище и одновременно чужероднее. Любое слово падало в сухую керамическую чашу и возвращалось не эхом, а своим оголённым каркасом.
На столе рядом с термосом лежали стопка белой бумаги и старый металлический хронометр, который кто-то завёл не ради измерения времени, а ради его дисциплины.
— У вас прекрасный вкус к мизансцене, — обозначила Вера, садясь на один из стульев.
— У меня аллергия на кабинеты, — ответил Лев.
— А у меня — на постановку.
— Тогда вам не понравится весь этот месяц.
Он сел напротив. Между ними оставалось расстояние чуть больше вытянутой руки. Достаточно, чтобы не чувствовать чужого тепла. Недостаточно, чтобы его забыть.
Вблизи здесь, на дне бассейна, он выглядел не мягче, а утомлённее. Дом наверху ещё позволял ему носить лицо, а здесь лишнее спадало вместе с лестницей. На шее у него пульсировала тонкая жила. Правый висок у самых волос пересекал почти незаметный светлый шрам. На запястье, там, где рукав чуть приподнялся, белая неровность ожога уже не казалась случайной.
— Итак, — начала Вера, открывая блокнот. — Какие у нас правила, кроме ночи и бассейна?
— Вы записываете всё. Даже то, что сочтёте лишним.
— Это само собой.
— Нет. Не само. Люди любят вычищать из чужих признаний то, что мешает читателю быстро понять, кого ненавидеть.
— Я не работаю на быстрых читателей.
— Поэтому вы здесь.
Она перехватила карандаш удобнее.
— Ещё?
— Вы можете перебивать, когда я вру.
— Прекрасно. А как мы определим, что это враньё, если я пока знаю только официальную версию?
Лев посмотрел на неё спокойно, даже немного устало.
— Поверьте, Вера Сергеевна. Когда я начну врать, вы заметите.
— Звучит самонадеянно.
— Это не самонадеянность. Это уважение к вашему слуху.
Фраза оказалась неприятно точной. Вера сделала вид, что занята блокнотом.
— Почему всё-таки я? — спросила она, не поднимая глаз. — Не в варианте для Корсакова, а без упаковки.
— Потому что вы умеете не жалеть текст.
— А вас?
— Меня жалеть поздно.
В его голосе не было вызова. Фраза упала между ними как гладкий, обкатанный морем камень — нечто, что долго шлифовалось в тишине, прежде чем быть предъявленным миру.
Вера подняла глаза.
— Если вы ожидаете от меня чего-то вроде сочувственного литературного суда…
— Я ожидаю, — перебил Лев, — что вы хотя бы один вечер не будете заранее решать, что я собираюсь купить у вас за гонорар.
— Так что в списке покупок? — она бросила эту фразу как обвинение, отказываясь играть в вежливое гостеприимство.
— Порядок.
— Для кого?
— Для правды, если повезёт. Для мёртвых, если нет.
Карандаш в пальцах Веры на секунду замер.
Лев взял папку, но не открыл. Просто положил на край стола, как камень, с которого удобнее начать разговор, если иначе он развалится.
— Готовы? — спросил он.
— Нет, — ответила Вера. — Начинайте.
На этот раз его сдержанность сменилась едва уловимым азартом. Он считал её ответ как подпись в контракте — решительную, злую и окончательную.
Он заговорил без вступления, и голос сразу стал другим. Не мягче, не теплее — просто точнее. Будто все предыдущие реплики были только бытовой разминкой, а теперь началось то, ради чего он держал внутри себя воздух десять лет.
— Запишите: официальная версия пожара в правом крыле «Горькой воды» не ложна полностью. Она обманчива ровно настолько, чтобы правда перестала быть пригодной к использованию.
Вера быстро написала фразу. Бумага скрипнула под карандашом.
Лев продолжил:
— В официальных материалах сказано, что причиной возгорания стало короткое замыкание в архивном помещении. Что в результате быстро распространившегося огня погибли три молодые женщины. Я вписан туда как случайная величина — человек, прибывший слишком поздно для подвига, но слишком рано для алиби. Эти строки безупречны в своей фактической точности, но они лгут в главном. Их удобство не в том, что они искажают реальность, а в том, как виртуозно они подменяют её смысл.
Вера записывала почти не отрываясь. Ей приходилось сокращать, вырезать лишнее на лету, чтобы не потерять ритм его речи. Он говорил не как человек, который вспоминает. Он излагал как человек, который слишком долго выстраивал внутри себя этот коридор и теперь идёт по нему не впервые.
— Во-первых, — продолжил Лев, — в правом крыле хранился не архив санатория. Не медицинские карты, не бухгалтерия, не техническая документация. Там хранились чужие слабости. Записи разговоров. Копии переписок. Фотографии. Медицинские сведения, которые нельзя было иметь никому, кроме врачей. Материалы, с помощью которых можно было удержать человека в нужной версии самого себя. Моя мать называла это страховкой. Остальные — компроматом. Я предпочитаю слово «рычаги».
Карандаш Веры слегка царапнул бумагу.
— Вы хотите сказать, что санаторий занимался шантажом? — она отсекла лишние слова, заставляя его подтвердить или опровергнуть самую суть их общего прошлого.
— Я хочу сказать, что некоторые дома лечат людей ровно настолько, чтобы те оставались зависимы от самого дома.