Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 13)

— Спиртовые растворы. Старые перекрытия. Бумага. Плёнка. Ткань. Люди, которые привыкли, что любой кризис можно взять под контроль голосом. Всё это хорошо горит. Хуже всего тлеет стыд, но, к сожалению, его не хватило.

— Вы были там с самого начала?

— Нет.

— А где были?

— Слишком близко, чтобы потом не чувствовать, что опоздал умышленно. Но всё же далеко, чтобы спасти всех.

Эта фраза была не гладкой. И именно поэтому Вера сразу поняла: вот тут начинается не отрепетированная версия, а то место, где текст спотыкается о живое.

Она быстро записала её почти дословно.

— Когда вы вошли в крыло, кто был жив? — она заставила его встретиться с ней взглядом.

— Не все, кого потом сочли мёртвыми. И не все, кого потом оставили в живых на бумаге, — он подчинился. В его зрачках она увидела не страх, а тот самый остывший пепел.

Вера раздражённо отложила карандаш.

— Вы нарочно?

— Что именно?

— Разбрасываете загадки вместо фактов.

Лев слегка наклонился вперёд. Жёлтый свет лампы сдвинул тени у него на лице, и теперь стало видно, что усталость в нём не поверхностная. Не та, что проходит с хорошим сном. Другая — когда человек слишком долго удерживает внутри себя одну и ту же конструкцию и знает, что, стоит её отпустить, она не рассыплется, а рухнет целиком.

— Хорошо, — сдался он. — Тогда без загадок. Запишите третье: официально при пожаре погибли три молодые женщины. Фактически — нет.

Вера не моргнула. Она замерла, сливаясь с холодной геометрией пространства осушённого бассейна.

— Что значит — нет?

— То и значит.

— Кто именно выжил?

— Пока это не вопрос первого вечера.

— Для вас, может быть.

— Для вас — тоже, если хотите дойти до ответа не как к эффектному повороту, а как к следствию.

— Вы решили, что контролируете даже порядок моего удивления?

— Нет. Я решил, что иначе вы уйдёте в сенсацию и потеряете сам механизм.

Её раздражение стало почти осязаемым. И всё же где-то под ним, глубже, уже шевелилось то опасное профессиональное чувство, ради которого люди остаются в делах дольше, чем стоило бы: понимание, что перед тобой не просто тайна, а структура. И если её правильно разбирать, можно добраться не до красивого шока, а до устройства.

— Почему вы уверены, что я останусь после этого вечера? — выдала она.

— Потому что вы только что перестали злиться на меня как на человека и начали раздражаться как на материал.

Фраза попала в цель так быстро, что Вера не успела успела выстроить оборону. На её лице промелькнуло нечто такое, что сделало её частью того самого пожара — живой и неостывшей.

Лев продолжил, уже тише:

— А это и есть момент, после которого автор обычно остаётся.

Она опустила глаза и с усилием вернулась к странице.

— Хорошо, — выговорила она. — Предположим, я остаюсь. Тогда мне нужен скелет. Времена, люди, последовательность.

— Получите. Но не сегодня целиком.

— Почему?

— Потому что если дать вам всю схему в первый вечер, вы начнёте читать меня как дело. А мне нужно, чтобы вы прочли меня как вину.

Вера тихо выдохнула.

— Вы сейчас претендуете на редкую разновидность высокомерия. Даже не личного — композиционного.

На этот раз он всё-таки усмехнулся. Не широко, едва заметно, и от этого ещё опаснее.

— Я десять лет живу в одной композиции, Вера. Некоторая высокомерность от неё всё-таки прилипает.

Он поднялся, давая понять, что первый блок закончен.

Вера не шелохнулась. Любое резкое движение сейчас могло спустить курок в её собственном теле, заставив его либо бежать, либо кинуться на него с голыми руками.

— Это всё? — уточнила она.

— На сегодня — да.

— Вы серьёзно считаете, что можно выдать мне две с половиной бомбы, сказать «одна из мёртвых жива» и спокойно отправить спать?

— Нет, — возразил Лев. — Я считаю, что после этого вы всё равно не уснёте. Разница принципиальная.

Он обошёл стол и взял папку, так и не раскрыв её при ней. Вера встала тоже.

— А если я завтра решу, что вы играете со мной? — хлестнула она вопросом.

— Тогда вы уедете.

— И вас это устроит?

Лев посмотрел на неё. Теперь уже прямо. Без буфера стола, без опоры стула, без удобно расставленной дистанции.

— Нет, — заявил он. — Но меня давно не спрашивают, что меня устраивает.

Эта фраза прозвучала чуждо на фоне всего остального. Не как жалоба. Скорее как редкий, неосторожный зазор в броне, который и сам заметил себя слишком поздно.

Вера первой отвела взгляд.

Они пошли к ступеням. Воздух на дне бассейна вдруг показался ещё холоднее, чем был в начале. Или, наоборот, тело просто наконец поняло, где находится.

На второй ступени она удержалась легко. На третьей нога всё-таки поехала.

Случилось это быстро и по-дурацки: мокрая плитка, сбившийся шаг, блокнот в руке, резкий рывок корпуса. Вера успела подумать только одно — конечно, именно сейчас. Но до падения дело не дошло.

Лев поймал её за левое запястье.

Пальцы сомкнулись сильно, точно, без нажима. Подушечка большого пальца легла как раз на внутреннюю сторону запястья, где пульс всегда выдаёт человека раньше слов. В ту же секунду по Вере прошёл быстрый, старый ток — не от него даже, а от совпадения жеста, угла, близости мужского тела, влажной плитки под ногами и того, как легко память умеет ударять не в голову, а в мышцы.

Она выдернула руку резче, чем требовалось.

— Я в порядке.

— Вижу, — неожиданно мягко сказал Лев.

Но не отпустил сразу. На долю секунды задержал взгляд на её ладони — точнее, чуть ниже, на тонкой бледной полоске у основания большого пальца. Что-то в его лице изменилось. Не выражение даже, а фокус. Будто он узнал не предмет, а факт.

Вера тоже это заметила.

— Что? — атаковала она.

Он отпустил её руку.