Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 14)

— Ничего, — обронил Лев. — Просто аккуратнее на лестницах.

Это было враньё. Небольшое, сухое, почти вежливое. Но она услышала его сразу.

И он, судя по взгляду, понял, что она поняла.

Оставшийся путь до верхнего края бассейна они проделали молча.

Наверху свет казался другим — менее жёлтым, более бытовым, и от этого всё происходившее внизу сразу приобрело оттенок чего-то почти нереального. Словно дно чаши не вмещало в себя правду, а только временно отмыкало её на час.

— Завтра в то же время? — обратилась Вера уже спокойно.

— Нет. Завтра раньше. В десять.

— Почему?

— Потому что у вас будет день, чтобы решить, хотите ли вы писать дальше.

— А если я отвечу сейчас?

— Сейчас вы отвечаете не мне, а адреналину.

С этими словами Лев повернулся и пошёл вдоль бортика к боковой двери для персонала, которую Вера не заметила, когда вошла. Через секунду он уже открывал её, и на его лице снова было то самое выражение — собранное, упрямо-спокойное, почти безупречное. Как если бы всё, что произошло внизу, следовало оставить там же, на голубой мозаике.

— Спокойной ночи, Вера Сергеевна, — попрощался он.

— Это вряд ли, — отметила она.

— Я предупредил.

Дверь за ним закрылась.

В пустом бассейне сразу стало слышно, как гудит вентиляция.

Вера стояла у края чаши ещё несколько секунд, слушая собственное дыхание. Потом посмотрела на блокнот. На странице, где карандашом были набросаны первые тезисы, под быстрыми строчками, стрелками и сокращениями особенно резко выделялась одна фраза, написанная почти без сокращений, будто рука сама решила: это нельзя испортить скоростью.

Официально погибли три женщины . Фактически — нет .

Она закрыла блокнот так резко, точно этим можно было выбелить и саму фразу.

В комнате было темно, если не считать узкой полосы света от моря. Вера не включала лампу. Села за стол, открыла блокнот и долго просто смотрела на страницы, пока глаза не привыкли различать строчки даже в полумраке, но всё-таки включила настольную лампу.

Свет выхватил бумагу, кувшин с водой, край ноутбука, её собственную руку и заодно — уже без всякой деликатности — тот факт, что всё внутри неё сейчас работало вразнобой. Профессиональная часть хотела немедленно разложить услышанное по категориям: факты, заявления, манипуляции, дырки, места, где голос Арсеньева переходил из выученного в живое. Другая часть, значительно менее полезная, всё ещё стояла в коридоре перед красной дверью и пыталась убедить себя, что удар изнутри ей не послышался.

Вера открыла ноутбук и начала перепечатывать заметки.

Слова на экране выглядели иначе, чем в рукописи. Сухо. Безопасно. Компьютер вообще умеет придавать даже кошмару вид рабочего материала, если разбить его на пункты и двоеточия. Но с некоторыми фразами это не срабатывало.

Правое крыло — не архив, а рычаги .

Соня пришла не к нему.

Пожар — не только короткое замыкание .

Одна из мёртвых жива.

На последней строке пальцы Веры остановились.

Она перечитала её дважды. И ещё раз.

Здравый смысл требовал не верить. Опыт — тоже. Люди, особенно виноватые, любят переставлять акценты, подсовывать сенсацию как дымовую завесу, выдавать драматический факт за пропуск к доверию. Но проблема была в том, что Лев не звучал как человек, который соблазняет громким поворотом. Наоборот. Он говорил так, словно каждую фразу предпочёл бы не произносить вовсе, если бы обстоятельства не отрезали ему все другие выходы.

Вера закрыла ноутбук. Подошла к окну.

Море внизу было почти чёрным. Только на самом краю волн иногда вспыхивал тусклый свет, так вода пыталась вспомнить, что вообще-то умеет отражать. Правое крыло от её окна почти не просматривалось, только его тёмный край, надломленный карниз и одно узкое окно на втором этаже, где, как ей сначала показалось, на секунду мелькнул свет.

Она напряглась.

Света больше не было.

Вера постояла ещё немного, чувствуя, как холод от стекла медленно пробирается сквозь ткань рубашки, и задёрнула шторы.

Спать она действительно не собиралась. Не после бассейна, не после руки на запястье, не после Сони, произнесённой его голосом без права на привычную газетную ложь.

Она вернулась к столу, снова открыла блокнот и внизу последней страницы написала одну-единственную строку — уже не из диктовки, а для себя:

Он врёт не там, где страшно. Он лжёт там, где знает меня лучше, чем должен .

Точка вышла слишком жирной.

За стеной что-то тихо стукнуло. Спустя несколько секунд звук повторился.

Вера подняла голову.

Дом стоял молча. Только море работало где-то внизу, как огромный тёмный механизм, которому было совершенно всё равно, сколько версий одной ночи ещё предстоит пережить этим стенам.

Она прислушалась. Больше ничего.

И всё же, уже гася лампу, Вера вдруг совершенно ясно поняла: после сегодняшнего вечера в этом доме стало на одного человека больше, чем она готова была учесть.

И дело было не в ней.

Глава 3. Первая цена текста

Днём «Горькая вода» вела себя безупречно. Море за окнами лежало тяжёлым металлом. Белое пространство стен работало как идеальный фильтр: оно отсекало любые тени прошлого, настаивая на своей вековой непричастности к тому, что случилось в архиве. По коридорам шли люди, умеющие не шуметь. Даже правое крыло с утреннего ракурса выглядело прилично: не шрам, а всего лишь старая пристройка, которую не успели довести до ума.

Ночью дом говорил правду. Днём — работал над репутацией.

Вера не спала. Она лишь на час выключилась под утро, не раздеваясь, поверх покрывала, и проснулась с тем чувством, которое бывает после плохой дороги: тело уже в комнате, голова ещё нет.

В дверь постучали в девять.

На пороге стояла Анна с тонкой папкой в руках.

— Стенограмма, — сказала она. — И записка.

Вера взяла папку, не открывая.

— Вы записывали нас в бассейне?

— Не я.

— Но записывали.

— Вам обещали материалы.

Анна замерла в дверях. В её сухой, привычной собранности не осталось ничего человеческого — только безупречная работа механизма, который не нуждается в обслуживании, потому что сам является законом.

— Что-нибудь ещё? — заинтересовалась Вера.

— До двух часов от вас ждут первый фрагмент.

— Кто именно?

— Тот, кто диктовал.

Анна развернулась и ушла.

Вера закрыла дверь, прошла к столу и только там открыла папку.