Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 26)

— И даже не думали показать.

— Думал.

— Но не сделали.

— Да.

Короткие ответы уже не бесили. Они ранили точнее.

У самой двери Вера опустилась на корточки.

Краска на нижней части полотна была чуть вздута у кромки — старый жар, новый лак, время. Замок стоял современный, встроенный в старую коробку. Металл был чистым. Не полированным, но чистым. Кто-то брался за ручку недавно. Пыль на пороге лежала неровно: у самой щели её не было вовсе.

Она подняла голову.

— Здесь бывают.

— Да.

— Кто?

— Я не знаю.

— Не врите.

Лев приблизился. Тень от его плеча легла на дверь рядом с её рукой.

— Я знаю, кто может, — сказал он. — Но не знаю, кто был последним.

Это уже было не ложью, а формой осторожности. Разница существовала. Сейчас она раздражала не меньше.

Вера протянула руку к ручке.

Холодная.

Но у самого порога, из-под двери, шёл слабый ток воздуха — тёплого, с едва заметным медицинским запахом. Не плесень, не пыль. Чистящее средство. Значит, помещение внутри не просто существовало. Его держали в порядке.

Пальцы нащупали у порога что-то жёсткое.

Она опустила глаза и увидела тонкую серебряную цепочку, забившуюся в щель между плиткой и коробкой. Не целиком — только фрагмент, блеснувший в пыли.

Вера поддела его ногтем. Из щели медленно, цепляясь за грязь и старую штукатурку, вышел браслет.

Тонкий, с простым замком и маленькой подвеской в виде морской звезды, почерневшей по краям. Один из звеньев был оплавлен, как если бы серебро однажды поднесли слишком близко к жару.

Время на секунду исчезло. Она знала этот браслет. Не по фотографии. По рукам. По тому, как Соня нервно крутила звезду большим пальцем, когда злилась. По звону на керамике кружки. По тому, как однажды летом сняла его перед морем и велела Вере «не потерять, а то убью», а потом сама же забыла на полотенце.

Вера сжала браслет в кулаке.

Металл впился в ладонь.

— Откуда он здесь? — спросила она.

Лев опустился рядом, но не попытался взять находку.

— Не знаю.

— И это тоже не ложь?

— Нет.

Она повернула к нему лицо.

С такого расстояния его глаза казались почти чёрными. Не от романтики — от света. И ещё от того, как сильно он сейчас удерживал себя в пределах неподвижности.

— Вы видите его впервые?

— Да.

— После всех ваших служб безопасности, ключей, процедур и страхов — впервые?

— Да.

Она хотела сказать что-то резкое. Не смогла. Браслет в ладони был реальнее любого словесного удара.

Лев медленно поднялся и протянул ей руку.

Не приказ, не рывок — просто ладонь в воздухе между ними.

Вера посмотрела на неё, затем встала сама, опираясь о стену.

Он руку не убрал сразу. Лишь когда стало ясно, что она не возьмётся.

— За этой дверью кто-то был в ту ночь, — сказала Вера.

— Да.

— Женщина.

— Да.

— И вы знали.

На этот раз он ответил не сразу.

— Я знал, что там был человек, которого нельзя было оставлять внутри.

— Но оставили.

Это слово он встретил взглядом. Без защиты.

— Да, — сказал Лев.

Удар был чистым, без смягчения. И оттого в коридоре как будто стало ещё светлее, жёстче, беспощаднее.

Вера подняла браслет на уровень глаз. Серебро тускло блеснуло.

— Открывайте.

— Сейчас нельзя.

— Не вам решать.

— Сейчас — не из-за вас.

Он сказал это так тихо, что ей пришлось вслушаться.

— А из-за кого?

Лев повернул голову к двери. И в тот же миг изнутри донёсся звук. Едва слышный. Не шаг. Не голос. Щелчок внутреннего замка. Короткий, сухой, отчётливый. Кто-то по ту сторону услышал их — и заперся.

Глава 6. Гроза

Лев повернул ключ сразу. Замок щёлкнул, дверь подалась, и Вера впервые увидела комнату, которая десять лет жила в ней как страх без плана. Красная палата оказалась не той, какой её воображение успело сделать за годы. Не камерой, не пыточной, не эффектной декорацией для кошмара. Гораздо хуже.

Она была обычной.

Узкая железная кровать, прикрученная к полу. Столик на одной ножке. Раковина в углу. Шкаф с медицинским стеклом, наполовину пустой. На стенах — бледная краска, выгоревшая до болезненной чистоты. Только нижняя полоса плитки, тянувшаяся по периметру на уровне колен, была тёмно-красной — старой, глухой, как засохшая кровь под лаком. Отсюда и название. Не метафора. Бытовая подробность. Чужая привычка к порядку, однажды совпавшая с чужим ужасом.