Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 25)

Вера подошла к схеме под стеклом. На ней был вычерчен весь нижний уровень: библиотека, аппаратная, служебные коридоры, старая терапевтическая зона, правое крыло. Схема была старая, но не бесполезная. Красным карандашом когда-то отметили несколько помещений без подписей. Одно — ближе к бывшей изоляторной части.

Она коснулась ногтем квадрата в правом секторе.

— «Откройте её», — сказала Вера. — «Ты не понимаешь, что там». Что за комната?

Лев проследил за её пальцем.

— Служебная палата в старом крыле.

— Не так.

Он молчал.

— Лев.

— Её называли красной палатой.

Слова прозвучали как ключ, который давно не поворачивали.

Вера медленно повернула к нему голову.

— Она ещё существует?

— Да.

— И вы собирались сообщить мне об этом в какой именно части книги? После второй смерти? После третьей?

— Я собирался дойти до неё, когда вы сможете видеть не только дверь.

— Поздравляю. Уже могу.

Она сунула кассету в карман кардигана.

— Идём.

— Куда?

— К красной палате.

— Сейчас нельзя.

— Почему? Там горит ещё один свидетель?

В его лице на секунду мелькнуло что-то жёсткое, почти болезненное.

— Там опасно.

— В вашем доме опасно везде. Дверь хотя бы честнее.

Он посмотрел на неё долго. Видимо, взвешивал, что хуже: вести или не пустить. В конце концов отступил от стола и снял с крючка фонарь.

— Идите за мной, — сказал Лев.

Служебный коридор шёл внутри стен узкой, низкой кишкой, рассчитанной на людей, которых никто не должен был видеть в парадных частях дома. Здесь не было ни ковров, ни лепнины, ни тех благородных полутонов, которыми «Горькая вода» днём отмывала собственное прошлое. Только грубая штукатурка, стальные скобы, кабели в пыльных коробах, редкие лампы под сетками. Воздух пах известью, старой проводкой и тем сухим, едва узнаваемым запахом, который остаётся на местах, где однажды горела бумага.

Лев шёл первым.

Фонарь в его руке не дрожал. Свет выхватывал куски маршрута: поворот, ступень, дверь с облупившейся табличкой, кусок кирпича, след старого ремонта. Он двигался здесь так уверенно, словно тело помнило дорогу раньше памяти.

Вера держалась на полшага позади.

— Вы часто ходите этим путём? — спросила она.

— Раньше чаще.

— Когда ещё работала запись?

— Когда ещё надо было понимать, что дом прячет без меня.

— И поняли?

Он чуть повернул голову.

— Достаточно, чтобы перестать верить стенам.

— Странно. На людей это, как я вижу, не распространилось.

Ответа не последовало.

Коридор сделал поворот. Потолок стал ниже. Лев поднял руку, предупреждая, и Вера машинально пригнулась. Его ладонь почти коснулась её плеча, задержалась в воздухе на долю секунды и исчезла. Этого хватило, чтобы тело отреагировало раньше мысли — коротким, злым всплеском внимания.

Она ненавидела, когда близость приходила не по желанию, а по архитектуре.

В конце прохода стояла тяжёлая противопожарная дверь с новой стальной рамой и старым механическим замком. Лев достал из кармана связку, выбрал один ключ без брелока и вставил в личину.

Металл повернулся с сухим усилием.

— Кто ещё может сюда войти? — спросила Вера.

— Я. Моя мать. Анна. Корсаков — если ему дадут ключ.

— Щедрый список.

Лев открыл дверь.

За ней начиналось другое пространство.

Не руина и не стройка — место, которое давно не решило, мертво оно или ещё держится. Коридор правого крыла был выложен белой плиткой до половины стены, выше шла матовая штукатурка, местами вскрытая до старого слоя. Несколько дверей справа были сняты и прислонены к стене. Слева тянулись узкие окна, закрашенные известью на нижней части, так что море за ними выглядело не пейзажем, а движением тени. Под потолком висели лампы временного света на чёрных шнурах. На полу — тонкий слой пыли, но не тот, что копится годами. Дом сюда всё ещё приходил.

Вера сделала шаг и остановилась.

Тело узнало коридор раньше глаз.

Не в деталях. В ритме. В расстоянии между дверями. В повороте, который чуть сужал проход. В том, как воздух здесь давил на грудь, будто однажды уже вошёл туда с дымом и не вышел до конца.

Лев не торопил её.

Это, пожалуй, было самым невыносимым.

В конце коридора стояла дверь.

Красная.

Не ало-яркая, как в памяти, а тёмная, глубокая, почти винная под тусклым светом ламп. Но красная всё равно. Остальная часть крыла могла притворяться ремонтом, историей, технической консервацией. Дверь не притворялась ничем. Она была именно тем, чем должна была быть: знаком.

Вера пошла к ней сама.

Шаг. Ещё один. Пыль почти не шуршала. Слева за окном ударила волна. Где-то далеко в трубах пошёл глухой ход воздуха. Всё остальное сжалось в одну прямую линию от её груди к этой двери.

— Здесь, — сказала она.

Лев остановился в двух шагах позади.

— Да.

— Вы всё это время знали, что она сохранилась.

— Да.