Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 24)

Ответ не разобрать. Только ровная интонация и слова, срезанные шипением.

Зато следующий звук не спутать ни с чем.

Глухой удар в дверь.

Изнутри.

Один. Второй. Третий.

Лев едва заметно повернул голову, словно слышал это не впервые, а заново.

На ленте Соня уже не говорила — требовала:

— Откройте её.

Женский голос ответил:

— Ты не понимаешь, что там.

— Зато я понимаю, что вы прячете.

Новый удар. Уже яростнее. И сквозь него — едва различимый, сорванный женский голос, как если бы кто-то говорил через дерево, металл и панику:

— ...не надо...

Вера почувствовала, как холод поднимается по позвоночнику. Не образно. Физически. Будто аппаратная вдруг стала на несколько градусов ниже.

На записи что-то разбилось. Пошёл резкий свист помех. Затем её собственный крик:

— Соня!

И сразу — странный, рваный звук. Металл. Рычаг. Воздух, сорвавшийся в ход.

— Нет! — крикнул тот ровный женский голос, и в нём впервые не осталось спокойствия.

Лента захлебнулась треском. Огонь, сирена, кашель. Мужской голос сквозь шум — близко, резко, в движении:

— На меня смотри.

Дальше — Сонино, уже хриплое:

— Спаси её... Не меня...

Кто-то снаружи крикнул:

— Лев!

И запись оборвалась.

Не затихла. Не ушла в белый шум. Именно оборвалась — как если бы её остановили рукой в тот момент, когда остального слышать было уже нельзя или невыгодно.

В аппаратной стало тихо. Дека ещё крутила пустой хвост ленты, и этот лёгкий механический шелест сейчас звучал неприлично мирно. Вера нажала стоп сама. Пальцы не слушались. Пришлось нажать сильнее.

— Кто это подписал? — спросила она.

Голос вышел глухим, будто она говорила сквозь ткань.

Лев не сразу ответил.

— Не техник.

— Это я и без вас вижу.

— Архивные кассеты нумеровали иначе.

Вера повернулась к нему.

— Значит, подпись личная.

— Да.

— Чья?

Лев посмотрел на наклейку.

— Не знаю.

Это прозвучало не как ложь. Хуже — как недоговорённая правда.

— Нет, — сказала Вера. — Не так. Вы знаете круг людей, которые могли так подписать.

Он опустил взгляд на деку, будто и там можно было найти отсрочку.

— Моя мать, — произнёс он наконец. — Иногда Корсаков. Старшая медсестра тогдашнего крыла. И я.

Вера не отвела глаз.

— И вы хотите, чтобы я спокойно стояла рядом?

— Нет, — сказал Лев. — Я хочу, чтобы вы понимали, где находитесь.

— Теперь понимаю лучше.

Она вытащила кассету из деки и крепко сжала в ладони. Пластик мгновенно потеплел от руки, как будто ожил.

— «Морозова. 03:13», — медленно повторила Вера. — Это не название записи. Это метка на мне.

Лев не стал спорить.

— После пожара, — сказал он, — моя мать собрала всё, что относилось к той ночи. Показания. медкарты. фрагменты записей. реакции. Всё, на что вы отвечали телом, голосом, памятью.

Вера смотрела на него неподвижно.

— Вы сейчас очень аккуратно сказали: «Она собрала материалы на меня».

— Да.

— Для чего?

Он ответил не сразу.

— Сначала — чтобы понять, что вы помните. Потом — чтобы управлять тем, что всплывёт.

В комнате стало тесно даже для воздуха.

— Управлять, — повторила Вера. — Какая гуманная формулировка.

— Я не говорил, что гуманная.

— Вы жили в доме, где человека можно было свести к папке и кассете.

— Я знаю.

— И всё равно остались.

— Я тоже знаю.

Он не защищался. Не оправдывался. От этого ярость не утихала — только меняла форму.