Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 23)

— О старых архивах — да. О том, что кто-то снова начал писать комнаты, — нет.

В его словах не за что было зацепиться — они пугающе походили на правду. И именно эта их неоспоримость выводила из себя.

— Хорошо, — предложила она. — Тогда слушаем вместе.

Лев чуть заметно выдохнул.

— Это плохая идея.

— Теперь вы меня окончательно убедили.

Она нажала воспроизведение.

Сначала пошёл сухой треск ленты.

Затем — шум комнаты, движение ткани, далёкий удар ветра в стекло. И её собственный голос, резкий, сдержанный, очень узнаваемый:

— ...или наша конфиденциальность — это миф, или кто-то в этой комнате решил поиграть в открытую ложь.

Запись была из кабинета связи. Не из её спальни.

Вера подняла голову.

— Двести четырнадцать — это не моя комната.

Лев уже смотрел не на неё, а на маркировку на стене рядом с коммутацией.

— Нет, — подтвердил он. — Это старый номер кабинета связи. До реконструкции.

Значит, кто-то писал их разговор с Корсаковым.

В нише стало ещё теснее.

Вера выключила ленту и оглядела полки внимательнее. На верхнем ярусе лежали кассеты в серых коробках, рассортированные по годам и буквам. Многие подписи выцвели, чернила расплылись. Некоторые ярлыки кто-то срывал, оставив рваные следы клея. На одной коробке значилось: гидро / ночь, на другой — запад / гости, на третьей — просто дата.

Она провела пальцами по ряду и остановилась.

Одна кассета была задвинута не до конца. Старая, в прозрачном пластике, с пожелтевшей наклейкой, на которой синей ручкой было выведено одно слово и время.

Морозова . 03:13

Вера не почувствовала, как задержала дыхание.

Лев тоже увидел. Ни один из них не пошевелился. Снаружи ветер наотмашь ударил в стеклянную галерею. Где-то в глубине стен дом отозвался глухим рокотом труб — тяжелым, ритмичным звуком, словно здание вдруг вспомнило о своем железном сердце и забилось в такт стихии.

Вера медленно потянулась к кассете.

Глава 5. Красная дверь

Кассета лежала у неё на ладони легко, почти невесомо, и от этого казалась опаснее.

Прозрачный пластик пожелтел от времени. Наклейка на боку съёжилась по краям. Синяя надпись — «Морозова. 03:13» — была выведена быстро, но не небрежно. Так подписывают не архивную единицу. Так помечают то, что собираются достать ещё раз.

Лев не двинулся. Вера тоже.

Узкая ниша между библиотекой и стеной удерживала звук в тесных границах: пыльный запах металла, слабое гудение старой сети, далёкий ветер в галерее. Всё остальное — дом, ночь, логика — осталось снаружи.

— Не здесь, — сказал Лев.

— А где?

— В аппаратной.

— Почему не здесь?

— Потому что если лента пойдёт жевать, я предпочту, чтобы у нас был второй шанс.

Она всё ещё держала кассету двумя пальцами, как будто боялась не уронить, а признать реальность её веса.

— И давно вы знаете про эту комнату?

— С детства.

— Какая трогательная преемственность.

Он не ответил. Только отодвинул полку шире и жестом предложил выйти первым.

Вера не любила, когда ей уступали дорогу в ситуациях, где уже стало ясно: уступка — всего лишь другая форма контроля. И всё же пошла. Кассету не отдала.

Аппаратная находилась сразу за библиотекой, за второй, почти незаметной дверью, утопленной в панели. Небольшое помещение без окон, с низким потолком, длинным столом вдоль стены и старыми приборами, которые в иных домах давно бы назвали музейными. Здесь же всё выглядело не экспонатами, а инструментами, поставленными на паузу. Катушечный магнитофон в металлическом корпусе, кассетная дека, ламповый усилитель, коробки с маркировкой по крыльям, схемы коммуникаций под стеклом. На столе горела одна зелёная лампа, и её света хватало ровно на то, чтобы не перепутать предметы, но не хватало на спокойствие.

Лев включил деку. Старый механизм ожил с сухим внутренним щелчком. В этом звуке было что-то почти интимное — не по близости, а по возрасту. Так включаются устройства, которые слишком долго ждали именно этой руки.

Вера осталась стоять.

— Дайте, — сказал он.

— Нет.

Он посмотрел на кассету у неё в пальцах. Затем на неё саму.

— Хорошо. Тогда вставляйте вы.

Она подошла к столу. Наклонилась. Щель приёмника была узкой, как разрез, который либо откроет, либо испортит. Пластик лёг в гнездо не сразу; пальцы дрогнули, и Вера разозлилась на себя с такой силой, что движение тут же стало точным.

Крышка захлопнулась. Лев нажал кнопку воспроизведения. Сначала пошёл шум. Сухой треск ленты, глубокий фоновый гул, едва уловимый свист воздуха в вентиляции. Не запись, а дыхание старой техники, долго лежавшей в тишине. Вера уже решила, что перед ними только пустой носитель или обрывок, когда из шума медленно, будто через воду, проступил голос.

Сонин.

— ...тише.

Одно слово.

И у Веры в груди что-то резко, почти неприлично живо рванулось вверх.

Следом — её собственный, молодой, ещё без нынешней сухой насечки:

— Ты обещала, что это займёт десять минут...

Шаги. Хруст мелкого мусора под подошвой. Далёкий металлический звон.

Запись шла не из комнаты, а откуда-то из коридора — с потолка, из вентиляционной решётки, из угла, где устройство привыкло смотреть без лица. Поэтому голоса двигались в пространстве, как тени.

— Дальше я одна, — сказала Соня.

Пауза.

Потом — другой голос. Женский. Низкий, спокойный до отвращения.

— Положи диктофон.

Вера вцепилась в край стола.

Она знала этот голос. Не по памяти даже — по нервам.

На ленте снова ударили шаги, короткий шорох ткани, и Соня сказала уже жёстче:

— Откройте.