Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 22)

Не с грохотом и не легко — с глухим внутренним сопротивлением, как двигаются вещи, которые открывали не для красоты. За книгами обнаружилась узкая техническая ниша. Внутри горела слабая лампочка под железным колпаком.

Там шёл не коридор даже, а служебное пространство между стенами — старое, тесное, со стальными стойками, кабелями, пыльными коробами вентиляции и деревянной полкой, на которой стояли кассетные диктофоны, катушки, штекеры, старые наушники, коробки с маркировкой по комнатам.

Дом слушал не ушами, а безупречно выверенным скелетом своей инженерии.

Вера сделала шаг внутрь.

Воздух тут пах пылью, перегретым металлом и затхлой бумагой. На большинстве устройств лежал толстый серый налёт. И только одно из них было чистым, недавно тронутым, с новой батареей и включённым красным индикатором записи.

К нему подходил тонкий провод.

На боковой панели, под свежей полоской бумажной ленты, было написано чётким чёрным маркером:

214

Её комната.

Вера почувствовала, как по шее пошёл холод.

Она взяла диктофон. Тяжёлый, тёплый от работы. На мгновение захотелось просто швырнуть его в бетонную стену. Вместо этого она нажала стоп.

Механизм щёлкнул.

И в ту же секунду за спиной раздался голос:

— Поставьте на место.

Лев.

Он стоял в проёме между библиотекой и нишей, одной рукой удерживая сдвинутую полку. Свет из комнаты резал его лицо надвое. В тени он казался старше. И куда опаснее.

Вера не обернулась сразу. Она наблюдала, как под её пальцем погасла красная лампа, точно последний уголек в пепелище их разговора. Диктофон замолчал, став просто куском пластика. В этой наступившей стерильной тишине она наконец перевела взгляд на него, превращая их двоих в единственных зрителей финала, который не предназначался для чужих ушей.

— Скажите, что хотя бы это не вы, — выговорила она.

— Не я.

Ответ последовал мгновенно, без единой заминки. Вот только правда и полнота его слов разошлись в разные стороны, как трещины на тонком льду.

— В вашем доме вообще есть место, где меня не пишут?

Лев вошёл в нишу. Здесь вдвоём становилось тесно. Кабели по стенам, стеллажи, низкий потолок — всё было рассчитано на одного техника, а не на двух людей, у которых между вопросом и ответом уже лежал мёртвый свидетель.

— Раньше таких мест не было, — произнёс он.

— А теперь?

— Теперь, как видите, кто-то снова включил старую сеть.

Вера подняла диктофон выше.

— Очень трогательно. И вы, конечно, не знали.

— Про эту — нет.

— Про остальные?

Он перевёл взгляд на полки.

Молчание длилось достаточно долго, чтобы ответ стал очевиден без слов.

— Здесь записывали гостей? — уточнила Вера.

— Гостей. Пациентов. Разговоры в кабинетах. Телефонные линии. Иногда спальни.

— Это называется не санаторий, Лев.

— Я знаю, как это выглядит.

Она прошептала:

— И вы всё равно живёте здесь.

— Я не живу здесь. Я расплачиваюсь.

Фраза ударила точно, но Вера уже не собиралась позволять точности ослабить ярость.

— Тогда расплатитесь честно и объясните, кто сегодня пишет мою комнату.

Лев сделал ещё шаг. Не к ней — к полке с коммутационным щитом. Он быстро осмотрел переключатели, тронул один кабель, другой. Пальцы двигались уверенно, будто когда-то он уже стоял здесь не раз.

— Канал включён вручную, — пояснил он. — Линия северного гостевого крыла. Значит, доступ есть у того, кто знает старую схему.

— У Анны?

— Возможно.

— У вашей матери?

Он посмотрел на неё.

— Да.

— У вас?

— Да.

— Как удобно.

Лев протянул руку к диктофону.

— Дайте.

— Нет.

Их разделяло меньше полуметра.

Она стояла, прижавшись плечом к металлической стойке. Он — напротив, между нею и выходом, высокий, напряжённый, пахнущий ночным воздухом, табаком и домом, от которого, как выяснялось, уже нельзя было отделить ни одну человеческую черту. В этой тесноте не было ничего романтического. Только опасность и слишком острая телесная ясность: где его рука, где её запястье, как близко у лица проходит тёплое дыхание, как быстро тело считывает близость раньше рассудка.

— Вера, — сказал он негромко. — Отдайте.

— Чтобы вы опять решили за меня, что я не готова это слышать?

— Чтобы мы не испортили запись.

Он выбрал точное слово.

Не «не уничтожили», не «не потеряли».

Не испортили.

Вера опустила глаза на диктофон.

— Значит, здесь есть что-то, кроме моего сегодняшнего бормотания.

— Есть.

— И вы знали.