Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 21)

Всего одно слово. Без повышения голоса. Но в нём было столько сдерживаемой усталости, что воздух как будто стал холоднее.

Марина обернулась.

— Не смотри на меня так, словно я первая в этом доме решила поговорить с ней не по твоему сценарию.

— У меня нет сценария.

— Есть. Ты всегда пытаешься заменить им вину.

Лев подошёл ближе. Не к матери — к Вере. Почти встал между ними, хотя сам, похоже, заметил это только в последний момент и остановился в полушаге.

— Разговор окончен, — холодно выдал он.

— Разговоры редко заканчиваются там, где ты это объявляешь, — спокойно ответила Марина. — Это я, кстати, тоже давно заметила.

Она сняла с пальца тонкую перчатку, взяла ножницы и направилась к выходу. Проходя мимо Льва, задержалась на секунду.

— Не повторяй моей ошибки, — обронила она тихо, но так, что Вера расслышала каждое слово. — Не решай за неё, что ей можно помнить.

Марина исчезла, оставив после себя лишь шлейф дорогого холода. Лев долго вглядывался в закрывшуюся дверь, точно та стала экраном, на котором продолжали прокручиваться невидимые титры. Вера не отводила глаз от его профиля — резкого, высеченного из теней и упрямого молчания.

— И что именно она имела в виду? — прервала она затянувшуюся паузу.

Он выдержал ту самую лишнюю секунду, которая превращает простую заминку в акт воли.

— Многое.

— Мне нужен не этот ваш домовой язык. Хотелось бы смысла.

— Сегодня вы уже получили больше, чем собирались.

— Хватит.

Он повернулся к ней. В оранжерее, среди стекла, сырой земли и зимних роз, его лицо казалось резче, чем днём. Не из-за света — из-за усталости, которая наконец перестала маскироваться под контроль.

— Хорошо, — сдался Лев. — Смысл такой: после пожара моя мать решила, что не всякую правду надо отдавать человеку сразу. Я не уверен, что она была неправа в том конкретном утре. Я уверен в другом: за десять лет эта мера превратилась в привычку. И теперь всё, к чему прикасается память о той ночи, начинает ею пахнуть.

— Это признание?

— Это граница того, что я готов сказать до следующей диктовки.

По лицу Веры скользнула сухая, беззвучная усмешка.

— В вашем доме и признания подают по часам.

— В моём доме, — тихо отметил Лев, — вообще многое делают так, будто время способно уменьшить цену.

Она разглядывала его секунду-другую. Внутри вскипело желание полоснуть ответом по живому, выбрать слово поострее, чтобы наконец сбить с него этот лоск неуязвимости. Ей хотелось ударить наотмашь любой фразой, способной пробить брешь в его ледяном спокойствии и заставить его хотя бы на мгновение потерять опору. Но вместо этого спросила другое:

— Вы её боитесь?

Лев не отвёл взгляда.

— Да.

Честность оказалась так неожиданна, что Вера замолчала.

— Полезно? — спросил он.

— Нет. Но наконец понятно.

Он кивнул.

— Не ходите сегодня в библиотеку после полуночи.

— Это угроза или забота?

— Это редкий случай, когда я не вижу разницы.

Он ушёл. Не дожидаясь, пока она отзовётся.

Вера осталась в оранжерее одна. В одной кадке темнела мокрая земля, в другой пахла резкая зелень, и за всем этим по стеклу медленно сползал морской туман. Дом снова говорил с ней не словами, а запретами.

Она ненавидела, когда мужчины делали это голосом.

И ещё сильнее — когда им вторили стены.

После полуночи «Горькая вода» становилась ближе к себе. В центральном корпусе гасли почти все лампы, оставались только бра на поворотах лестницы да длинные полосы света под дверями служебных комнат. Снаружи поднимался ветер. Он давил на стеклянные галереи, шевелил старые деревья и временами так проходил по крыше, что казалось дом пытались открыть снаружи.

Вера сидела у себя с ноутбуком, блокнотом и той невыносимой внутренней бодростью, которая приходит после испуга, когда спать уже нельзя, а решать что-то ещё рано.

Она перечитывала записи из бассейна, когда услышала звук.

Тихий, короткий, механический.

Не скрип. Не шаг. Не ветер в раме.

Щелчок.

Он шёл не от двери, не от окна и не от батареи. Где-то в стене, ближе к изголовью кровати, будто сработала маленькая пружина или переключатель.

Вера замерла.

Тишина.

Она встала, подошла к стене, приложила ладонь к светлой деревянной панели. Ничего. Только едва ощутимое дрожание дома, которое всегда есть в больших старых зданиях у моря.

Она уже хотела отойти, когда щелчок повторился.

Теперь яснее.

И не в комнате.

За стеной.

Вера накинула кардиган, сунула ноги в туфли и вышла в коридор.

Там было пусто. Бра горели через одно. За окнами в конце галереи чернело море. Звук не исчез — просто стал глуше, будто она вышла из правильного угла слышимости.

Она двинулась вдоль стены медленно, прислушиваясь.

У библиотеки звук проявился снова.

Тот же короткий металлический щелчок, за которым шёл едва различимый шорох, напоминавший движение ленты или катушки.

Дверь в библиотеку была заперта днём, но сейчас оказалась прикрыта неплотно.

Вера толкнула её.

Комната встретила полумраком, запахом бумаги и старого лака. Свет с коридора лёг на край письменного стола, на кресло у камина, на нижние полки, где кожаные корешки книг блестели, как влажные камни. Звук шёл не из самой библиотеки — откуда-то правее, из глубины стены.

Она прошла к дальнему стеллажу.

Здесь книги стояли плотнее, но одна полка чуть выступала вперёд. Не больше чем на толщину ногтя. Днём этого можно было не заметить. Сейчас выступ казался почти нарочитым.

Вера взялась за край.

Полка подалась.