Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 20)

— В этом доме не всё делается сразу.

— Вот именно поэтому здесь так много мёртвых.

Она вышла, не дожидаясь его реакции.

К вечеру снег перестал. Небо опустилось ниже, море потемнело до почти чёрного блеска, и дом снова стал похож на дорогую декорацию к чему-то, что не любят называть при электрическом свете.

Вера не пошла к себе. В комнате воздух казался сжатым, как после допроса, а ей нужен был не покой — угол, в котором дом хотя бы на время перестанет смотреть в ответ.

Таким местом оказалась зимняя оранжерея на западной стороне.

Когда-то здесь, вероятно, дышали морем и поправляли нервы под шум стеклянной крыши. Теперь свод остался, а нервы — нет. Под длинными окнами стояли кадки с камелиями, лаврами и старыми розами, которых у моря держат не ради пышности, а ради характера: они цветут скупо, держатся долго и всегда пахнут холоднее, чем хочется. Плитка на полу была старой, ещё дореволюционной, с голубым узором, местами тронутым временем. За стеклом темнел парк, а дальше шла вода.

Вера вошла и уже собиралась пройти к дальнему дивану, когда увидела женщину у стола для пересадки.

Та стояла спиной, в узком тёмном платье с высоким воротом, и обрезала сухие ветви маленькими серебряными ножницами. Не спеша. Без лишних движений. У таких людей даже садовые инструменты выглядят как продолжение характера.

Женщина обернулась.

Старше, чем на фотографии. Красивее, чем полагается людям её возраста. Годы не смягчили Марину Арсеньеву — просто сделали её черты точнее. Светлые волосы были собраны в низкий узел, на шее — тонкая цепочка, руки без колец. Лицо врача, аристократки и человека, который привык, что в комнатах меняется температура, когда он входит.

— Вера Морозова, — произнесла она, и имя упало в пространство между ними, как брошенная на лед монета. — Наконец-то лично.

Голос прозвучал именно так, как Вера хранила его в памяти — сквозь туман лет и гарь старого пожара. В нем жила пугающая собранность человека, который умеет ждать. Марина Арсеньева, со своей аристократичной точностью черт, замерла, став похожей на античную статую в лунном свете. Он вставал за её спиной плавно, почти благоговейно, сокращая дистанцию так, будто между ними не было десятилетий, а только этот вдох и этот звук, заставляющий кровь течь медленнее.

Вера не села. Осталась стоять у двери.

— Значит, это были вы, — проговорила она.

Марина положила ножницы на стол.

— В ту ночь я была одной из тех, кого вам после решили не помнить. Не самая приятная категория людей, признаю.

— Вам идёт сдержанная элегантность.

— Вам — злость. Вы и правда стали очень похожи на сестру. Но только в гневе.

Имя Сони, произнесённое этим голосом, прозвучало как прикосновение без разрешения.

— Не говорите о ней так, будто знали её лучше меня.

— Я знала её достаточно, чтобы бояться.

Марина указала на кресло у окна. Вера не двинулась.

— Благодарю, но меня утомляют чужие приглашения в чужих домах.

— Тогда постоим.

Она взяла маленькую лейку и полила землю в ближайшей кадке. Вода ушла в тёмный грунт мгновенно, точно растение давно ждало ровно этой меры.

— Лев всегда выбирает неподходящий момент для правды, — сухо обозначила Марина. — Впрочем, другого момента у него никогда и не было.

— И вы пришли исправить его ошибки?

— Нет. Ошибки взрослых женщин обычно дороже, чем промахи взрослых мужчин. Я пришла посмотреть, насколько вы ещё доверяете памяти.

Вера почувствовала, как под лопатками стянулось что-то ледяное.

— Моей?

— Разумеется. Моя меня давно не удивляет.

— А ваша профессия по-прежнему позволяет говорить такие вещи с прямым лицом?

— Профессия тут ни при чём. Просто память — очень грязный материал. Людям кажется, что она хранит истину. На деле же наш внутренний архив — лишь искусный цензор: он оставляет нам ровно столько правды, сколько нужно, чтобы не сойти с ума до следующего рассвета.

— Удобная теория, если нужно объяснить чужое молчание.

Марина подняла взгляд.

— Не чужое. Наше.

Вера шагнула ближе.

— Вот, наконец, честно. Значит, вы тоже лгали.

— Конечно. Вопрос лишь в цене.

— И сколько стоило лишить меня куска той ночи?

— Вас никто не лишал, — поправила Марина всё тем же спокойным голосом. — Вас удержали от распада.

Удар пришёл не по смыслу, а по тону. Словно речь шла не о жизни человека, а о медицинском протоколе.

— Это вы так называете? — спросила Вера.

— Я называю это работой с тем, что было возможно сохранить.

— Сохранить кого? Меня? Льва? Дом?

Марина едва заметно улыбнулась. Не губами — взглядом. Так улыбаются люди, которым нравится, когда собеседник формулирует боль точнее, чем ожидалось.

— Видите, — заметила она. — Память всё-таки не пустая.

Вера стиснула пальцы в кулак.

— Если вы надеетесь, что я испугаюсь ваших психиатрических формулировок, зря.

— Я ожидаю другого. Что вы не начнёте превращать фрагменты в веру. Это ещё опаснее.

— Для кого?

— Для всех, кто тогда выжил.

В оранжерее стало тихо. За стеклом скребнуло веткой по раме. Где-то в глубине дома едва слышно хлопнула дверь.

— Ваша сестра была очень умной, — продолжила Марина. — И очень неосторожной. Редкое сочетание. Такие люди почти всегда думают, что имеют право войти туда, где никому другому не позволено.

— У неё была отвага действовать. У вас — лишь храбрость свидетеля, методично подшивающего чужие катастрофы в аккуратные папки.

Марина посмотрела на неё пристальнее.

— Лев всё-таки рассказал.

— Достаточно.

— Жаль. Я надеялась, он дойдёт до этого сам.

— До чего?

— До признания, что в «Горькой воде» почти никогда не лечили словами. Здесь лечили контролем над их последствиями.

Фраза успела прозвучать — и в этот момент в оранжерею вошёл Лев.

Он остановился у входа, один взгляд перебросил от матери к Вере и сразу понял главное: разговор уже случился.

— Мама, — обратился он.