Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 19)
Вера резко повернулась к нему.
— Какая именно?
Лев не сел. Он вообще будто намеренно избегал позиций, в которых человек выглядит участником обычного разговора.
— Мне нужно было понять, насколько близко слушают, — произнёс он. — Не думал, что настолько.
— Вы оставили живое имя в первой же главе, чтобы проверить стены на звук.
— Я не удалил имя, потому что без него это было бы ещё одним аккуратным враньём.
— И заодно получили ответ.
— Получил.
— Ценой человека.
На скулах у него обозначилось напряжение. Совсем немного. Но достаточно, чтобы Вера поняла: вины он не снимает. Просто отказывается называть её тем словом, которое удобнее ей.
Корсаков поднялся.
— Всё. Дальше работаем без взаимных декламаций. Факт один: старая история активировала кого-то внутри периметра. С этого места дом меняет режим.
— Какой ещё режим? — удивление Веры прорезало густой воздух кабинета.
— Рабочий. Любой фрагмент до отправки остаётся на бумаге. Никаких фамилий в электронном файле без моего просмотра. Все стенограммы — через меня. Все копии — у меня. Связь наружу я не ограничиваю, но прошу не обсуждать содержание текста.
— Вы просите? — переспросила Вера.
— Сегодня да, — ответил Корсаков. — Завтра, если понадобится, подберу другое слово.
— Вы забыли, что я не ваша сотрудница.
— Я ничего не забываю.
Она перевела взгляд на Льва, надеясь, что он наконец-то найдет решимость развееть этот морок, но тот лишь плотнее сжал губы. Корсаков оставался неподвижен, словно восковая фигура в витрине.
— И вы с этим согласны?
— С частью, — сообщил Лев.
— С какой?
— С бумагой. С тем, что фамилии теперь будут весить дороже. Остальное — нет.
Корсаков обернулся к нему.
— Ты не в том положении, чтобы спорить.
— Я как раз в нём. Это моя книга.
— И её первая глава уже убила человека.
Фраза легла на стол тяжело, без прикрас.
Лев не отвёл глаз.
— Не глава. Дом.
Корсаков издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли тепла.
— Удобно. Всегда можно свалить на архитектуру.
— А ты попробуй хоть раз не свалить на процедуру.
На этом коротком обмене Вера вдруг ясно увидела их двоих не как союз, а как старую систему трения. Корсаков удерживал форму. Лев — смысл, который эту форму постоянно рвал. Один спасал управляемость. Второй рисковал ею всякий раз, когда решал, что правда стоит дороже.
Проблема была в том, что рядом с трупом обе позиции выглядели одинаково опасными.
Корсаков снова повернулся к Вере.
— Решение за вами. Если хотите уехать, машину организую в течение часа.
Лев не вмешался. Даже не шелохнулся.
Это подействовало сильнее любых уговоров.
Если бы он попытался её остановить, уехать стало бы легче. Если бы сказал «останетесь», решение стало бы почти бытовым актом сопротивления. Но он молчал, и в этом бездействии было что-то куда более нечестное: он оставлял ей полную свободу в доме, где уже стало ясно, что свобода здесь всегда записывается на чей-то счёт.
— Я пока остаюсь, — проговорила Вера.
Корсаков кивнул.
— Тогда первое правило вы уже знаете.
— Какое именно?
— Здесь нельзя писать так, словно за текст платите только вы.
Он взял папку, собрал листы, спрятал ручку и вышел.
Дверь закрылась.
В кабинете остался лишь горький осадок остывшего чая и они двоём.
Лев наконец сел. Не напротив неё — сбоку, у края стола, как будто и в этой комнате не хотел занимать место, предназначенное для доверительного разговора.
— Вы вправе меня ненавидеть, — прервал он молчание.
— Я пока выбираю формулировки точнее.
— Это радует.
— Не радуйтесь раньше времени.
Он посмотрел на неё внимательно. Без вызова. Без мягкости. Просто так, как смотрят на вещь, которую уже разбили и теперь решают, можно ли её ещё держать в руках.
— Сегодня больше не работаем, — сообщил Лев. — Вечером пришлю стенограмму следующего блока. Без имён.
— Великодушно.
— Нет. Трусливо.
Это прозвучало неожиданно честно.
Вера встала.
— Хорошо. Тогда и у меня правило.
— Слушаю.
— С этого момента вы прекращаете заботиться о моём темпе, восприятии и степени шока. Хотите, чтобы я писала правду, — перестаньте решать за меня, сколько откровений я выдержу.
Вместо слов он выбрал ритм. Он поднимался с той пугающей грацией, с какой поднимается вода в запертой комнате: неумолимо и равнодушно. В его молчании не было пустоты — там было слишком много смысла, который он, точно опытный хирург, пока не спешил извлекать на свет.
— Я попробую, — наконец произнёс Лев.
— Не надо пробовать. Надо делать.