Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 18)

Она смотрела на него долго. На линию рта. На жёсткий свет в глазах. На спокойствие, которое уже не казалось ей красивым. Только опасным.

— Нет, — парировала Вера. — Вы не предупреждали. Вы открыли дверь и посмотрели, кто выйдет на имя.

Он ничего не ответил.

Снег таял на стеклах, не оставляя узоров. Дом стоял уверенно — дорогой монумент человеческому безразличию. Здесь всё оставалось безупречным, как утром, и стерильная белизна стен служила лучшим глушителем для фразы, которая только что оборвала чью-то жизнь.

Вера забрала со стола свою распечатку. На третьей странице фамилия Логинова теперь выглядела иначе — не как элемент сцены, а как след от пальцев на горле.

— Сегодня я ничего больше не пишу, — бросила она.

Арсеньев кивнул.

— Справедливо.

— И ещё одно. С этого места вы перестаёте редактировать для меня степень риска. Либо говорите всё, либо ищите другого автора.

— Другого автора у меня нет.

— Это уже ваша проблема.

Она вышла, не дожидаясь ответа. Только в коридоре поняла, что держит листы так крепко, что бумага под пальцами смялась.

Где-то в правом крыле — или ей показалось — глухо ударила дверь.

Глава 4. Правила дома

Свежая смерть меняет дом быстрее любого распоряжения.

В «Горькой воде» это стало заметно сразу. После звонка Корсакова двери начали закрываться мягче, голоса — опускаться ниже, шаги — укорачиваться. В коридорах никто не бегал, не суетился, не шептался по углам. Дом не любил паники. Он любил форму. Даже дурные новости здесь принимали не как удар, а как дополнительное правило внутреннего распорядка.

Вера поднялась к себе, оставила распечатку на столе и только у окна поняла, что держала листы так крепко, что ногти продавили бумагу до белых полумесяцев.

У подъезда остановилась машина.

Чёрная, длинная, знакомая. Корсаков вышел быстро, без шляпы, в тёмном пальто, с мокрым воротником. Дверцу за собой он захлопнул так же аккуратно, как закрывают папку с делом, которое собираются не обсуждать, а вести.

Из дома ему навстречу уже спускался Лев.

Сверху, из окна, их движения выглядели мирно: двое мужчин на ступенях, море за спиной, мокрый снег в воздухе. Но даже на таком расстоянии было видно, что разговор у них идёт не о погоде. Лев стоял прямо, без резких движений. Корсаков говорил коротко, не поднимая головы. В какой-то момент он внезапно вскинул взгляд — не на дом, на верхние окна. Вера отошла от стекла раньше, чем успела решить, заметил ли он её.

Через десять минут в дверь постучали.

На этот раз пришла не Анна.

— Вера Сергеевна, — приветствовал Корсаков с порога. — Прошу со мной.

Он уже снял пальто, но снег ещё не успел растаять на его плечах. Вблизи он выглядел жёстче, чем в городской переговорной. Там он был адвокатом. Здесь — человеком, которому привычнее не защищать последствия, а входить в них первым.

— Куда? — спросила Вера.

— В кабинет главврача. Нам надо восстановить последовательность.

— Звучит почти врачебно.

— У этого дома вообще много старых профессиональных привычек.

Он не вошёл. Просто ждал, пока она возьмёт блокнот и выйдет сама.

Кабинет главврача находился в старой части центрального корпуса, за коротким коридором с овальными окнами и тёмными панелями. Когда-то здесь, видимо, принимали состоятельных пациентов отдельно от остальных. Комната сохранила эту интонацию: много дерева, широкий письменный стол, высокий шкаф с медицинскими справочниками в одинаковых зелёных переплётах, анатомические гравюры на стенах, мраморный умывальник в углу. Из окна было видно море, но шторы держали его в рамках приличия.

Лев уже был там.

Он стоял у камина, не разожжённого, в том же жилете, в котором оставил её в библиотеке. На столе лежали её распечатка, стенограмма, папка Корсакова и серебряный поднос с чашками, к которым никто не притронулся.

— Садитесь, — мягко призвал Корсаков.

Вера села. Блокнот положила перед собой закрытым. Лев остался стоять.

— Начнём с простого, — произнёс Корсаков. — Кто, кроме вас двоих и меня, знал, что в первом фрагменте останется фамилия Логинова?

— Никто, — без колебаний выдала Вера.

— Анна приносила стенограмму, — добавил Лев. — Но текста не видела.

— Это вы так думаете или проверили?

Лев повернул голову в его сторону.

— Я проверил.

— Хорошо. Дальше. Вера Сергеевна, вы кому-либо звонили после отправки?

— Нет.

— Сообщения, почта, облако, черновики на автосохранении?

— Я не идиотка.

— Это не проверка ума. Это выяснение маршрутов.

— Тогда спрашивайте точнее.

Корсаков кивнул, будто именно этого и добивался.

— Вы сохраняли файл ещё где-либо, кроме ноутбука и флешки, которую использовал Лев Константинович?

— Нет.

— Бумажная копия была у вас, у неё и в принтере библиотеки, — уточнил Лев.

— Принтер уже проверили, — отозвался Корсаков. — Буфер очищен.

— И это вас успокоило? — удивилась Вера.

— Нет. Но привычка проверять очевидное помогает не забывать про неочевидное.

Он сел напротив неё, открыл папку и стал делать пометки не на ноутбуке, а на плотной бумаге, старомодной чёрной ручкой. Даже это выглядело не случайно. Люди вроде Корсакова понимают цену цифровым следам лучше других и, когда нервничают, возвращаются к чернилам.

— Время отправки — тринадцать пятьдесят две, — произнёс он. — Ориентировочное время смерти Логинова — между пятнадцатью двадцатью и шестнадцатью. Окно короткое. Значит, либо информация ушла не через почту, либо получатель уже ждал сигнала и ему было достаточно одного имени.

— Или, — выдвинула версию Вера, — имя нужно было именно вам.

Тишина в кабинете обрела вес, превратившись в осязаемую, душную пелену. Корсаков застыл, не отрывая взгляда от стола, словно его шея одеревенела под тяжестью невысказанного обвинения.

— Продолжайте.

— Это не продолжение. Это нормальная версия. Вы оба знали, что в этом доме вовсю гуляют сквозняки. Вы оба оставили в тексте живую фамилию. Через два часа человек умер. Если хотите, чтобы я оставалась в этой истории, не ждите от меня благовоспитанной слепоты.

Корсаков медленно закрыл папку.

— Это справедливо, — отметил он. — И поэтому отвечаю прямо. Я не убивал Логинова. И не посылал его на смерть через текст.

— А проверка?

Он на миг перевёл взгляд на Льва. Этого движения хватило.

— Проверка была, — признал Лев.