Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 17)

— Ещё уточняют. Ориентировочно между пятнадцатью двадцатью и шестнадцатью.

Арсеньев перевёл взгляд на Веру.

Письмо ушло в 13:52.

Она сказала это вслух раньше, чем успела решить:

— Через два часа после файла.

На линии повисла короткая пауза.

— Вы ей рассказали? — спросил Корсаков.

— Ей не нужно было рассказывать, — ответил Арсеньев. — Она умеет считать.

Вера подошла к столу.

— Кто ещё читал текст?

— Мы проверяем, — пояснил Корсаков.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

— Значит, одно из двух: или наша конфиденциальность — это миф, или кто-то в этой комнате решил поиграть в открытую ложь. — она произнесла это почти невинно, но звук разрезал тишину комнаты, как бритва.

— Вероятны оба варианта, — отозвался Корсаков так спокойно, что у неё внутри вспыхнуло физическое желание швырнуть телефон в стену.

— Прекрасно, — выдала она. — Просто прекрасно. Вы привозите меня сюда, даёте имя живого свидетеля, отправляете текст и через два часа человек умирает. Что именно в этой схеме я должна считать литературой?

Арсеньев не шевельнулся. Его застывшая фигура на фоне окна казалась графичным наброском, сделанным тушью. Корсаков ответил первым, и в его голосе Вера уловила ту самую сухую собранность, за которой прячут страх:

— Вера Сергеевна, сейчас важно другое. Текст остаётся внутри дома. Никуда не пересылайте копии. Ни с кем не обсуждайте случившееся. Я буду через—

Он оборвал себя. Видимо, вспомнив, что лишние обещания в такие минуты бессмысленны.

— Я свяжусь, когда будут детали, — высказался он уже короче и отключился.

В кабинете стало тихо.

Телефон лежал на столе тёмным прямоугольником. За окном белел мокрый снег. Где-то в коридоре закрылась дверь.

Вера повернулась к Арсеньеву.

— Вы знали, что так будет?

— Нет.

— Не надо.

— Я не знал.

— Но допускали.

Он не спешил с ответом. Короткого затишья хватило, чтобы маски окончательно сползли, обнажая ту самую правду, которую они так старательно обходили.

— Значит, допускали, — подтвердила она.

— Я знал, что у этой истории есть уши, — возразил он. — Не знал, насколько они близко.

— И всё равно отправили имя.

— Я не вычеркнул его.

— Это одно и то же.

— Нет.

Он сказал это негромко, но с такой внутренней жёсткостью, что пространство вокруг них мгновенно сжалось. Вере захотелось отступить, но она лишь крепче сжала пальцы, отказываясь капитулировать перед этим давлением.

— Тогда объясните разницу.

Арсеньев поднял на неё взгляд.

— Разница в том, что вы дали имя тексту, а я не стал его спасать ценой очередной лжи.

Фраза была точной. И всё же в ней чего-то не хватало. Не факта — признания.

Вера подошла ближе, опёрлась ладонями о стол и произнесла почти шёпотом:

— Нет. Разница в другом. Вы проверяли, течёт ли дом.

Арсеньев смотрел на неё молча.

Вот теперь она увидела это ясно. Не в словах. В собранности лица. В том, как он стоял, уже приняв последствия, но ещё не решив, какую часть вины назвать своей.

— Вы использовали текст как щуп, — продолжала Вера. — И меня вместе с ним.

— Я использовал лишь правду, — заметил он холодно.

— Не смейте прикрываться ей, когда речь идёт о чужой смерти.

На скулах у него проступило напряжение. Небольшое, но настоящее.

— Я не убивал Логинова.

— Зато вы знали, что его имя может кого-то поднять с места.

— Да.

Одно короткое слово.

Без защиты.

Без смягчения.

Вера выпрямилась.

Внутри у неё стало очень холодно и ясно. Так бывает после удара, когда первая боль уже прошла, а ярость ещё не нашла форму.

— Тогда у нас новая проблема, — резюмировала она. — Книгу читают не двое.

— Похоже на то.

— И кто-то читает её быстрее, чем мы успеваем задавать вопросы.

Арсеньев взял телефон со стола, выключил экран и убрал в карман.

— Добро пожаловать, Вера. Начинается настоящая работа.

— Не надо.

— Что именно?

— Этого вашего тона. Как будто вы предупреждали, а я всё равно вошла.

— А разве нет?