Антон Абрамов – Ненаписанное алиби (страница 27)

В комнате пахло антисептиком, старой пылью и теплом от недавно горевшей лампы. На столике стояла чашка. На дне ещё темнел чай. На спинке кровати лежал аккуратно сложенный плед. У стены — табурет, поставленный строго параллельно плиточному шву, как ставят мебель люди, для которых даже страх должен знать своё место.

Палата не была мёртвой. Она была покинутой минуту назад.

Лев вошёл первым, быстро оглядел кровать, стол, раковину и сразу повернул голову к внутренней двери в дальнем углу.

Дверь была приоткрыта.

Из щели тянуло сырым воздухом и мокрой землёй.

— Теплица, — сказал он. — За мной.

Но Вера не двинулась сразу. Сделала шаг к кровати и увидела на белой краске, у самого изголовья, тонкие насечки. Не глубокие, почти стертые новыми слоями. Кто-то однажды царапал стену ногтем или кольцом — не яростно, а упрямо, по одной линии, как будто проверял, останется ли на материале хотя бы малое доказательство собственного присутствия.

Она коснулась одной насечки кончиком пальца.

Краска оказалась гладкой. Дом давно всё зашлифовал.

— Вера, — сказал Лев уже резче.

Она обернулась и увидела на полу, у внутренней двери, влажный след подошвы.

Свежий.

Следом — второй, половинчатый, будто тот, кто уходил, торопился и наступил не всей ступнёй.

Теперь медлить было поздно.

Внутренний проход вёл в узкий хозяйственный коридор, загромождённый стеллажами с пустыми лотками, ящиками для перевязочных материалов и старыми каталками без колёс. Здесь уже пахло не лекарством, а землёй. Гроза подошла к дому вплотную: где-то впереди билось стекло, ветер проходил в щелях длинным нервным свистом.

В конце коридора белела дверь с армированным окном. Створка хлопала от сквозняка.

Оранжерея.

Днём она была просто частью старого крыла — стеклянной роскошью санатория, пережившей всё. Ночью, во время шторма, превращалась в лёгкие дома: в них грохотала вода, шевелились тени и трескались перепонки света.

Лев толкнул дверь плечом.

В лицо сразу ударили влажный воздух, запах чёрной земли, зелени и холода, которому не мешало даже внутреннее отопление. Под стеклянной крышей кипела гроза. Дождь шёл косо, тяжёлыми ударами. По верхним панелям стекала вода, и весь потолок казался живым. Лампы под сводом ещё горели, но уже дёргались на каждом раскате.

Между высокими кадками с лимонными деревьями и старыми розами бежали две длинные дорожки из голубой плитки. У дальнего выхода шевельнулась тень.

Вера заметила её одновременно с Львом.

— Стойте! — крикнула она, не думая, кому именно.

Тень метнулась вбок, между рядами камелий.

Лев рванул туда. Вера — за ним.

Теплица оказалась больше, чем казалась снаружи. Ряды растений ломали пространство на зелёные коридоры, влажные, узкие, с запахом листьев и железа. Сквозь ветви вспыхивала молния. На секунду всё становилось ослепительно белым — мокрые листья, чёрные рамы, вода на плитке, профиль Льва впереди — а в следующую секунду возвращалась полутьма.

Вера свернула не туда и увидела только качнувшуюся занавесь плюща у боковой стены.

— Лев! — позвала она.

Ответ пришёл сразу, но с другой стороны:

— Не уходите вправо!

Разумеется, она уже ушла именно туда.

Под ногами хрустнула раздавленная глиняная крошка. Где-то рядом хлопнула дверь. Вера рванулась на звук и в следующую же секунду поняла, что плитка под слоем воды стала скользкой, как лёд. Нога ушла вперёд. Тело качнулось.

Падения не случилось.

Лев вынырнул из темноты так быстро, будто знал, где она окажется, раньше её самой. Одна рука легла на талию, другая перехватила плечо и резко, почти грубо дёрнула в сторону, к кирпичному простенку между окнами. В ту же секунду за их спинами с визгом рухнула металлическая стойка для подвесных кашпо. Крючья ударили о плитку. Один из горшков разбился о край дорожки, чёрная земля брызнула по полу.

Свет мигнул и погас.

Осталась только гроза.

На секунду Вера не увидела ничего. Только стеклянный грохот наверху, вспышки молний за матовым дождём и горячее, быстрое дыхание у самого лица. Лев держал её в углу между простенком и каменной кадкой с розовым кустом. Не вжимал — удерживал ровно настолько, чтобы следующий порыв не уронил их обоих на мокрую плитку.

— Отпустите, — сказала Вера.

Он убрал руку с её талии сразу.

Но не отступил. Пространства для отступления всё равно почти не было. За его плечом тянулась тьма зелёного ряда, за её спиной — холодный кирпич, впереди — дождь по стеклу, свет молний, запах роз и сырой земли.

— Вы её видели? — спросила Вера.

— Нет. Только движение.

— Значит, кто-то был в палате.

— Да.

Он тоже смотрел не на неё, а в темноту за её плечом. Слушал, как дом дышит водой. Ждал нового звука.

Но кроме грозы ничего не было.

Вера опустила взгляд и только тогда поняла, что всё ещё сжимает в кулаке Сонин браслет. Серебряная морская звезда впилась в ладонь так глубоко, что кожу уже жгло.

Лев заметил это сразу.

— Разожмите руку.

— Нет.

— Вы порежетесь.

— Поздно.

Она хотела оттолкнуть его, но в этой тесноте любое движение только ещё теснее сталкивало их плечами. Молния вспыхнула прямо над стеклянной крышей, и на короткий миг Вера увидела его лицо так ясно, будто кто-то вырезал его из ночи ножом. Тёмные глаза. Мокрая прядь у виска. Жёсткая линия рта. И усталость — не поверхностную, не вечернюю, а ту, что давно живёт внутри и не уходит даже в дорогом свете.

— Вы были тем голосом, — сказала она.

Он не переспросил.

— Да.

Одно короткое слово.

Гроза ударила снова.

— На плёнке, — сказала Вера. — Тем человеком, который вынес меня.

— Да.

— И вы молчали.

— Да.

Каждое его «да» было хуже оправдания.

— Почему?

Теперь он всё-таки посмотрел прямо на неё.