Антон Абрамов – Грехоедка (страница 9)

— Что чувствуется? — спрашивает она.

Дай поворачивается к ней.

— До конца не спрашивают.

— Кто установил?

— Олуэн.

Это первое её распоряжение, произнесённое в комнате после смерти.

Я доедаю половину каравая. На срезе видны крупные поры, у корки осталась мука. Хлеб обычный. Гвен печёт такой к супу, только делает крупнее и не кладёт рядом мёртвого.

Телефон на подоконнике гасит экран. Голос Ффион остаётся.

— Я здесь.

Я киваю, хотя она не видит.

Следующий кусок приносит холод в ладони.

Не в комнате. Дерево под ногами остаётся тёплым от отопления, хлеб не меняет температуры. Холод существует внутри прикосновения: возле большого пальца, где корка давит на кожу, появляется тяжесть, связанная с чем-то, чему нет названия. Я меняю хват. Тяжесть перемещается вместе с хлебом.

Слева от груди Олуэн возникает второе давление. В районе коробки с кольцом.

У буфета — третье, слабее, возле блюда с конвертами.

Я перестаю жевать.

— Эйра? — Ффион слышит паузу.

— Всё в порядке.

Хауэлл встаёт.

— Посмотрите на меня.

Я не выполняю.

— Зачем?

— Проверю ориентацию.

— Я знаю, где нахожусь.

— Назовите.

— Дом Олуэн. Передняя. Открытый гроб.

— Дата?

Я называю. Голос работает, слова выходят в нужном порядке.

Он остаётся стоять, но ближе не подходит.

— Продолжать можете?

Вопрос адресован мне, а не обряду.

— Да.

Я откусываю снова.

Давление разрастается. Оно не превращается в сцену, голос или образ; некоторые предметы в комнате начинают требовать внимания. Коробка с кольцом. Конверт Прайсов на блюде. Тёмная пуговица на платье Олуэн. Серый кардиган у стены. В каждом есть закрытое место, и я знаю о его существовании без знания содержания.

Я закрываю глаза на один вдох.

За веками остаётся то же распределение: хлеб в руках, соль справа, Олуэн ниже. Закрытые места не исчезают.

— Открой глаза, — просит Ффион.

Я открываю.

— Четыре предмета, — продолжает она.

— Хлеб. Блюдце. Телефон. Коробка у изголовья.

— Хорошо.

Мейри смотрит на телефон.

— Она всегда так с тобой разговаривает?

— Когда люди вокруг забывают, что человек важнее обычая, — отвечает Ффион.

Гвен выключает чайник. Дай проверяет часы.

Я ем дальше.

Последний кусок корки остаётся у большого пальца. На доске лежат крошки, в блюдце соли стало меньше. Глотать трудно из-за сухости; Хауэлл берёт стакан и держит наготове, не подавая.

— До конца, — напоминает Дай.

Я кладу в рот последний кусок.

На мгновение комната становится слишком подробной. Я вижу заусенец на деревянной ручке гроба, трещину у края блюдца, нитку на рукаве Мейри, белый след от чашки на буфете. Закрытые места внутри предметов собираются в один порядок. Их много. Больше, чем вещей перед глазами.

Это не память.

Это знание о наличии памяти.

Я глотаю.

Дай ждёт, пока рот освободится.

— Всё?

Я показываю пустые ладони.

Он берёт доску, пересыпает крошки на сложенный бумажный лист и передаёт Гвен. Блюдце с солью остаётся у гроба.

Хауэлл подаёт воду. Стакан находится в его правой руке, пальцы держат середину, не закрывая край. Я пью. Вода смывает соль, но давление возле коробки и конвертов остаётся.

— Голова? — спрашивает он.

— На месте.

— Тошнота?

— Нет.

— Зрение?

— Вы всё ещё стоите у гроба.

— Этого достаточно.

Он возвращает стакан на буфет, на виду, далеко от лампы.