Антон Абрамов – Грехоедка (страница 8)

Мейри открывает банку. Дай забирает её, насыпает соль в блюдце и ставит справа.

Я смотрю на Олуэн.

В доме нет ни одного предмета, который объяснял бы, почему именно я. Есть родство, ожидание и деньги, принесённые до ответа. Есть бабушка, которая много лет ела за чужих мёртвых и не оставила мне прямого распоряжения. Есть люди, уверенные, что кровь заменяет согласие.

На синей книге в спальне лежит записка. На полках могут быть тетради. Бранвен умерла, когда мне было пять. Олуэн прожила ещё двадцать восемь лет среди вещей, которые не объясняла.

Ффион зовёт меня по имени из телефона.

Я не отвечаю ей. Дай кладёт хлеб на доску. Соль ставит справа.

Глава 2. Соль справа

Хлеб лежит поперёк открытого гроба, ниже сложенных рук Олуэн.

Маленький каравай помещается на доске целиком; Гвен сделала надрез в середине, и корка разошлась тонкой светлой линией. Справа стоит блюдце с солью. Слева ничего нет. Дай выбрал положение сам, проверил, не касается ли доска белой ткани, и отступил на шаг.

Мои ключи лежат на подоконнике возле телефона. Ффион остаётся на связи; из динамика слышны дорога, указатель поворота и её дыхание, когда машина входит в очередной подъём. До Лланголвена ей больше получаса.

— Спрашивай, — произношу я.

Дай смотрит на часы.

— Берёшь хлеб за Олуэн Причард?

Мейри стоит у изголовья, обе руки держит на спинке стула. Гвен остаётся возле кухонной двери, фартук присыпан мукой до кармана. Хауэлл сидит у стены, трость поставил между коленями; лицо обращено ко мне, взгляд удерживает расстояние от рта до хлеба.

— Что значит «за»?

— Семья кладёт на мёртвого его грехи, — отвечает Мейри. — Ты принимаешь их, чтобы он ушёл чистым.

— Я спрашиваю Дая.

Он не торопится.

— Берёшь хлеб. Ешь до конца. Я закрываю крышку.

— Что изменится?

— В моей работе — гроб.

— В Олуэн?

— Этого я не знаю.

— Во мне?

Дай переводит взгляд на Хауэлла.

— Я тоже не знаю, — отвечает тот. — Если почувствуете слабость, тошноту или потерю ориентации, я останусь рядом. Медицинская причина для обряда отсутствует. Медицинского запрета тоже нет, если хлеб обычный и у вас нет аллергии.

— Очень полезно.

— Я стараюсь не выдавать веру за заключение.

Мейри сжимает спинку стула.

— Олуэн делала это всю жизнь.

— Олуэн выбрала сама?

Никто не отвечает сразу.

Гвен обтирает ладони о фартук.

— Первый раз — не знаю. В остальные могла отказаться.

— Отказывалась?

— При мне нет.

— Значит, не могла.

— Значит, не отказалась.

Гвен не защищает обычай. Она защищает точность собственного свидетельства.

Ффион говорит из телефона:

— Эйра, ты можешь выйти. Ключи у тебя.

Я смотрю на связку возле экрана. Дай вернул её, когда я потребовала. Калитка открыта, моя машина стоит вдоль стены, сумка наверху. Никто не удерживает дверь.

Олуэн лежит в гробу с чужим выражением лица. На платье нижняя пуговица темнее остальных. Возле изголовья закрытая коробка с кольцом, которое она не носила много лет. На блюде у буфета деньги людей, уже оплативших действие, на которое я ещё не согласилась.

Если уйти, Дай закроет крышку. Служба состоится. Мейри получит историю о внучке, бросившей бабушку голодной. Гвен вернёт хлеб на кухню или отдаст людям. Хауэлл уедет на своём «Вольво». Дом останется мне вместе с тетрадями, синей книгой и двумя таблетками на подоконнике.

Я всё равно войду в комнаты Олуэн.

— Беру, — отвечаю я.

Ффион произносит моё имя. Мейри выпускает спинку стула и опускает руки. Дай не меняется в лице; только открывает стеклянную банку и подвигает блюдце ближе к доске.

— Двумя руками.

Я подхожу к гробу.

Хлеб весит больше, чем выглядит. Нижняя корка ещё хранит тепло, середина остыла. Я беру каравай ладонями снизу, поднимаю с доски и жду инструкции.

— Соль, — напоминает Дай.

— Сколько?

— Сколько возьмёшь.

Я отламываю край. Корка ломается с сухим звуком, крошки падают на доску и белую ткань у ног Олуэн. Мейри наклоняется, собираясь смахнуть их, но Дай поднимает ладонь.

— До крышки ничего не трогаем.

Я касаюсь хлебом соли. Несколько кристаллов удерживаются на мякише, часть падает обратно в блюдце.

Первый кусок сухой. Соль остаётся на языке, корка царапает нёбо. Я жую, глядя на руки Олуэн, потому что лица в поле зрения слишком много.

Ничего не происходит.

Второй кусок больше. Гвен поставила на буфет стакан воды, но Дай не разрешает пить до конца обряда. В его правилах хлеб должен быть съеден одним действием; воду можно дать, если человек подавится. Я записала бы это, если бы руки были свободны.

— Медленнее, — просит Ффион.

— Она ест нормально, — отвечает Хауэлл.

— Я говорю с ней.

Он принимает границу движением головы.

Третий кусок проходит тяжелее. Мякиш собирается во рту плотной массой; приходится удерживать его языком, пока дыхание идёт через нос. Я считаю движения челюсти, но сбиваюсь на девятом и начинаю заново. В доме слышно, как закипает чайник. Гвен не уходит к плите.

Мейри смотрит на хлеб с ожиданием, в котором нет любопытства. Она знает, что должно произойти, и заранее согласилась со своей версией.