Антон Абрамов – Грехоедка (страница 6)
— Врач запоминает людей выборочно. Бранвен задавала вопросы, которые заставляли перечитывать записи.
— Какие записи?
— Лекарства, вызовы, время посещений. Она была хорошей районной медсестрой.
— Вы работали вместе в день её смерти?
Он переводит взгляд на меня.
— Сейчас похороны Олуэн.
— Это не ответ.
— В день смерти вашей матери я был в приёмной. Давал показания коронеру. Материалы доступны семье.
Мейри зовёт его к двери: пришла женщина, которой тяжело подниматься по ступеням. Хауэлл отходит, оставив фотографию Бранвен на подоконнике.
Я записываю его формулировку дословно.
В день смерти вашей матери я был в приёмной.
Не «весь день». Не «во время смерти». Приёмная — место, не время. Судебная работа учит слушать размер утверждения; люди охотно дают широкий ответ узкими словами.
Гвен выносит из кухни чай. Чашки разные, блюдца не совпадают. Одну ставит возле меня.
— Пей.
— Не хочу.
— Это не вопрос.
Я беру чашку. На поверхности чая отражается окно, за которым начинает темнеть.
— Ты знала, что они принесут деньги? — спрашиваю я.
— Знала.
— Почему не предупредила?
— Ты бы ехала медленнее.
— Я всё равно приехала.
— Вот именно.
— Ты хочешь, чтобы я ела?
Гвен садится рядом на ступеньку. Фартук покрыт мукой, на предплечье след от края миски.
— Я хочу, чтобы Олуэн не оставили за дверью её собственного обычая.
— Это не ответ про меня.
— Про тебя я не знаю, чего хотеть. Ты ребёнком видела слишком много дверей, которые закрывали перед хлебом. Взрослой стала уезжать до того, как их открывали.
— Значит, могу уехать сейчас.
— Можешь.
Она смотрит в переднюю.
— Люди всё равно будут говорить.
— Люди говорят при любом результате.
— Да. Поэтому выбирай не их.
Гвен встаёт и уносит пустой поднос в кухню. Это первый человек в доме, который не предлагает мне правильного решения. От этого её слова тяжелее.
К семи входная дверь закрывается. Дай считает деньги при мне, не называя общую сумму вслух; каждую купюру возвращает в подписанный конверт, конверты складывает в жестяную коробку. Я прошу отдать их семьям. Он отвечает, что вернёт после моего отказа, когда отказ будет произнесён перед свидетелями.
— Почему перед свидетелями?
— Чтобы завтра никто не сказал, что я закрыл гроб раньше твоего ответа.
— Ты защищаешь себя.
— Всегда.
Он переносит коробку на верхнюю полку буфета. Ключ от неё висит у него на поясе.
Мейри расставляет стулья. Сиан помогает Гвен на кухне. Бетан ушла к отцу, однако её конверт остался на блюде до пересчёта. Хауэлл сидит у стены, трость между коленями, и беседует с пожилым мужчиной, который пришёл последним. Их голоса не слышны целиком; мужчина держит Хауэлла за рукав и несколько раз повторяет имя своей жены.
Олуэн лежит в центре дома, где при жизни никогда не позволяла людям переставлять мебель без её участия.
Я поднимаюсь наверх.
Её спальня открыта. Постель снята до матраса; бельё Гвен сложила в корзину, одеяло висит на спинке стула. На тумбочке остался светлый круг от блюдца, синяя книга и очки.
Книга называется «Списки прихода Лланголвена, 1908–1946». Между страниц вложена записка, но я не вынимаю её. Сначала фотографирую обложку, положение очков и светлый круг на дереве. Записка видна только краем.
Шкаф с лекарствами закрыт. На ручке нет ключа; замок простой, деревянный. Я открываю ящик тумбочки. Внутри носовые платки, батарейки для слухового аппарата и моток серой нити. Ни одной тетради.
Из коридора видна моя старая комната. Дверь распахнута, на кровати лежит сумка из Кардиффа, которую кто-то поднял из машины. Значит, Дай или его помощник открывал багажник моими ключами. Я не давала разрешения.
Спускаюсь.
— Кто принёс сумку?
Дай поднимает глаза.
— Я.
— Ты открыл багажник.
— Ключ был у меня.
— Это не разрешение.
Он принимает замечание без оправдания.
— Сумку оставить в машине?
— Надо было спросить.
— Да.
Одно слово. Никакой защиты. От этого злость не получает поверхности.
— Верни ключи.
Дай снимает куртку со спинки стула и проверяет внутренний карман. Связка звякает в руке. Он смотрит на часы.
— Через несколько минут.
— Почему не сейчас?
— Хлеб подошёл.