Антон Абрамов – Грехоедка (страница 4)

— Это уже лишнее, — произносит Мейри.

— Значит, не повредит.

Я иду на кухню.

Здесь всё осталось на местах, выбранных Олуэн. Сахарница у стены, чайные банки по росту, полотенца сложены в узком ящике. На подоконнике рядом с геранью лежат две таблетки: белая у стекла, розовая возле деревянной рамы. Между ними достаточно места для чашки.

Я останавливаюсь.

— Чьи таблетки?

Хауэлл отвечает из передней:

— Олуэн.

— Почему на окне?

Гвен оставляет тесто и подходит.

— Нашла в спальне на блюдце. Принесла показать врачу.

— На каком блюдце?

— Белом, с синей каймой. Оно в раковине.

— Кто высыпал?

— Я. Блюдце нужно было помыть.

— Зачем мыть предмет из комнаты умершей до приезда врача?

Гвен вытирает руки о фартук.

— Потому что на нём был чайный круг, а я не знала, что ты превратишь кухню в место происшествия.

Хауэлл входит вслед за нами. Держится у двери, не приближаясь к подоконнику.

— Дежурный врач видел таблетки до того, как Гвен перенесла их?

— Я видел. Сделал фотографию на свой телефон и сообщил ему.

— Покажите.

Он достаёт аппарат из внутреннего кармана, находит снимок и поворачивает экран ко мне. На фотографии прикроватная тумбочка Олуэн. Белое блюдце с синей каймой, две таблетки, стакан воды, очки и закрытая книга в синей обложке. Время съёмки — 7:16.

— Отправьте мне исходный файл.

— Разумеется.

— Не через Мейри.

— Я умею пользоваться сообщениями самостоятельно.

На его губах появляется короткое движение, которое могло бы стать улыбкой, если бы он не остановил его раньше.

— Что это за таблетки?

— Белая — от давления. Розовая — обезболивающая. Олуэн принимала их утром.

— Сегодня не приняла?

— Так выглядит.

— Это могло стать причиной смерти?

— Один пропущенный приём обычно не объясняет смерть. У неё была сердечная недостаточность, возраст и несколько хронических состояний. Дежурный врач не увидел признаков, требующих передачи дела коронеру.

— А вы?

— Я увидел умершую женщину в собственной постели, без следов падения и борьбы. Моя оценка не является официальной.

Он снова выбирает слова так, чтобы каждое выдержало запись.

Я фотографирую таблетки на подоконнике, захватывая раму и герань. Отдельно снимаю каждую крупно, затем общий вид кухни. В заметках указываю путь: спальня — блюдце — Гвен — подоконник; исходная фотография у Хауэлла.

— Не трогать, — прошу я.

Гвен поднимает обе руки.

— До какого века?

— Пока не сохраню снимок Хауэлла и не запишу упаковки лекарств.

— Упаковки в верхнем шкафу, — сообщает Хауэлл. — Дежурный врач сверил названия.

— Вы открывали шкаф?

— При Гвен.

— Да, — подтверждает она. — Я стояла рядом и читала мелкий шрифт, потому что его очки остались в машине.

— Мои очки были в кармане.

— Значит, не хотел признавать, что я читаю быстрее.

Хауэлл не спорит.

Я возвращаюсь в переднюю. Олуэн лежит под окном, которое Гвен открыла на узкую щель. За стеклом видна каменная стена и крыша фургона Дая. На кресле возле гроба лежит серый кардиган; одну пуговицу с манжеты срезали, нитка оставлена торчать.

— Кто снял пуговицу?

Дай наклоняется к рукаву.

— Олуэн сама. Кардиган нашли в шкафу таким.

— Почему положили здесь?

— Мейри принесла. Считает, что надо отдать в гроб.

Мейри касается броши на груди.

— Она носила его каждый день.

— Сегодня на ней платье.

— Мёртвым кладут знакомую вещь.

— Она распорядилась?

— Нет.

— Тогда кардиган останется снаружи.

Мейри собирается возразить, но Дай уже переносит одежду на стул у стены.

— До решения семьи.

— Эйра только что объяснила, кто семья, — напоминает Гвен из кухни.